“В который раз воображая все сызнова — для чего не требуется усилий, достаточно вспомнить одну какую-нибудь сцену, одну подробность, огонек на столе, перо, называемое „селедочкой”, с загнутым кончиком, и тотчас придет в движение весь механизм, — в который раз, снова и снова воображая или, лучше сказать, возрождая эту историю, наталкиваешься на трудность особого рода, грамматическую проблему. Все просто, пока вы пишете о других. И насколько сложнее найти в хороводе лиц и событий подходящую роль для себя, подобрать подходящее местоимение. Странная коллизия, которая показывает, как трудно уживаются память и язык, память и повествование. Оба лица глагола несостоятельны — и первое, и третье. Пишущий говорит о себе: „он”, „его отражение в запотелом стекле”, представляя себе того, кем уже не является. Он пишет о другом. Но другой, тот, кого давным-давно не существует, был как-никак он сам, был „я”. Он тот же самый, он другой. И он чувствует, что местоимение первого лица расставляет ему ловушку, тайком впускает через заднее крыльцо в заколоченный дом памяти того, кому входить не положено. Говоря „я”, невозможно отделить себя от того, прежнего, — вернее, отделить прежнего от себя нынешнего.
Литература приходит на помощь, находит выход, пусть конформистский, рабский, в цепях грамматики, которые она сотрясает, приучая читателя к зыбкости точек зрения; литература говорит: не доверяй „ему”, на самом деле это я, скрывшийся под личиной повествователя; но не полагайся и на „меня”, ибо это не я, а некто бывший мною; не верь вымыслу, единственный вымысел этой повести — то, что она притворяется выдумкой; но и не обольщайся мнимой исповедальностью, на самом деле „я”, как и „он”, — не более чем соглядатай”.
На самом деле это повесть о мальчике, который родился писателем. О страсти к слову, об испытании
Четыре письма Жуковского.Письма к гр. А. Д. Блудовой, Р. Р. Родионову, П. А. Плетневу, А. П. Елагиной. Публикация, вступительная заметка и комментарии А. С. Янушкевича. — “Наше наследие”, 2003, № 65.
“Предлагаемые читателю письма Жуковского, по всей вероятности, не опубликованы. Во всяком случае, фронтальный просмотр периодики и всякого рода сборников, библиографий переписки не дал положительных результатов. Все <...> письма относятся к тому периоду жизни и творческой биографии поэта, который традиционно определяется как „поздний Жуковский”” (из предисловия).
