– Отец рассказывал много интересного. О том, какие виды зверей признали осознающими себя как личность еще в двадцатом веке: орангутанов, шимпанзе, горилл, дельфинов, слонов. Выявляли это так: ставили перед животным зеркало и делали у него на морде цветную отметину. Если зверюшка пытается ее стереть, глядя на свое отражение, – значит, осознает… Но это всё же не доказывало их разумность. Самым неоспоримым критерием и тогда, и сейчас является способность к абстрактному мышлению и творчеству. Ну и, может быть, коэффициент энцефализации.
Тем не менее иногда отец ставил под сомнение существование разума вообще. Он приводил следующий довод: если на нашу планету прибудут лохматые четвероногие существа, способные к общению, но напрочь лишенные творческого дара – сочтем ли мы их разумными? А если наоборот: неразговорчивые, как звери, но создающие великолепные произведения искусства? Что тогда? Кого считать разумным? Всех или никого?
Найда, уловив вопросительную интонацию, снова бурчит.
– Ну вот, – говорит Крис, улыбнувшись, – просто ты не можешь сказать, есть у тебя абстрактное мышление или нет.
Где-то рядом трещит сверчок, а из леса доносится редкий перестук. Наверное, припозднившийся дятел.
– А некоторые придерживаются мнения о том, что разум есть способность выражать свои мысли, – продолжает говорить Крис, чувствуя, что глаза закрываются сами собой. – Но ведь это чисто человеческая трактовка, так?.. Другой критерий разумности – социализация. Воспитанный вне социума человек, хоть и носит гордое название homo sapiens, никак не может обладать разумностью, даже если все предпосылки к этому у него есть: необходимое соотношение массы мозга и массы тела, собственно сама структура мозга, а значит, и абстрактное мышление. Есть оно у тявкающих детей-маугли, а? Или тоже появляется лишь в процессе воспитания человека человеком?
Найда, ворча и ерзая лапами, отворачивается, будто потеряв интерес к разговору.
– А Новые? – всё рассуждает Крис с закрытыми глазами. – Они рождаются уже социально оформленными… Нет, конечно, не рождаются – их выращивают, но всё же из утробы Завода выходит взрослый человек. Его никто не воспитывает, никто даже не учит языку: он знает сразу всё, кроме будущей профессии. Странно, почему бы и ее не закладывать генетически? Хотя, кажется, и закладывают, но лишь предрасположенность к той или иной…
Небо уже совсем потемнело, но большая и небывало яркая луна так хорошо освещает поле, что можно разглядеть каждую травинку.
«Ведь я не дойду, – думает Крис, разлепив один глаз и повернув голову в сторону города, где макушки высоток чернеют над травой. – Мне бы просто подняться…»
Он бросает взгляд на ногу. Та под штаниной перемотана тряпицами, отчего кажется разбухшей. Хорошо хоть, нет перелома – разве что несколько трещин в кости. Но, по правде говоря, от этого не легче.
Что дальше? Остаться здесь, в траве, когда позади несколько тысяч километров пути? Остановиться у самого порога, когда там, в мертвом небоскребе, в одной из пустых пыльных комнат лежит тот, кого считал сыном? Глеб… Что же будет с Журавлем, когда он узнает о твоей гибели?..
«Я не могу, – думает Крис, видя перед собой улыбающееся лицо Глеба. – Прости меня, я поступил безрассудно, отправившись сюда… и взяв тебя с собой».
Стрекот сверчка теперь слышится всё реже, но с каждым разом – объемнее. Шум ветра и шелест травы становятся монотонными, а стук, доносящийся из леса, – глухим. Звуки эти обволакивают, как прохладная простыня: уютно, нежно, по-матерински. Крис проваливается в них, будто в давно желанные объятья. Он не сопротивляется – это бесполезно. Пытается вспомнить что-нибудь значимое в своей жизни, но в голову лезут многочисленные разочарования, потери, потрясения… Такова она, жизнь в постутопии.
Звуки пропадают, но всего на миг: издалека доносится странный гомон. Он всё нарастает, и уже явно различается собачий лай.
Крис открывает глаза и резко садится, чувствуя, как кружится голова. Часто моргает, смахивая пелену сна, но та будто заволакивает реальность: вокруг клубится вязкий серый туман. И где-то там лает Найда.
Он оглядывается. Ничего, кроме тумана. Пошарив рукой возле себя, находит костыль и ставит горизонтально – пятка костыля проваливается в мокрый рыхлый грунт. Крис подтягивается, на удивление легко: по-видимому, сон придал сил. Нога почти не болит, только если переносишь весь вес прямо на нее.
Лай доносится откуда-то слева, и Крис решает идти туда. Но, сделав пару шагов, останавливается, пораженный увиденным. Прямо перед ним из гущи тумана возникает глухая серая стена.
Он протягивает свободную от костыля руку – ладонь ложится на гладкую холодную поверхность. Медленно поднимает взгляд. Стена уходит на несколько этажей вверх и пропадает в молочном тумане. Неужели…
Вновь раздается лай, теперь справа. Крис в нерешительности смотрит в ту сторону. Ведя одной рукой по стене, а другой вцепившись в ручку костыля, он движется на звук. Считает шаги: пять, шесть, семь…
