Она покорилась, и многие иерусалимцы последовали ее примеру. Чтобы увековечить память того дня, когда мир возвратился в ее душу, она велела построить неподалеку от лавры св. Евфимия церковь св. Петра. Императрица часто ходила туда помолиться и, пораженная царившим там спокойствием и монашескими подвигами, восклицала: «Как хороши твои дома, о Иаков! И твои шатры, о Израиль!» Среди этих благочестивых занятий царица достигла возраста 67 лет и, чувствуя упадок сил, захотела завещать св. Евфимию крупную сумму денег. Старец, однако, отказался, предупредил св. Евдокию о близкой смерти и попросил ее помянуть его, когда она предстанет перед Господом. Последние дни святой царицы были посвящены широчайшей благотворительной деятельности – количество денег, пожертвованных ею церквам, монастырям, больницам, старым, нищим и убогим, превосходит всякое воображение[741].
Построенный ею храм Св. Стефана был освящен незадолго до ее смерти, которая последовала 20 октября 460 г., и в этом же храме она была похоронена. Перед смертью царица дала клятву, что никакой измены с ее стороны с Павлином не было[742]. И нет ничего удивительного в том, что «новая Елена», как ее называли монахи и иерусалимцы, была по достоинству вознаграждена Церковью за свои подвиги во славу Христа и причислена к лику святых.
Когда Валентиниану III был присвоен титул август, ему едва исполнилось 6 лет. Естественно, опекуном царя стала его мать Плацидия, сама имевшая некоторые права на трон и в силу характера испытывавшая ревность к славе св. Пульхерии и св. Евдокии. Видимо, жизненные перипетии сделали свое дело, источив из души Плацидии немало добрых черт; можно предположить также, что сын от нелюбимого Констанция занимал мало места в сердце матери. Так или иначе, но Плацидия редко интересовалась его судьбой, когда царь был еще мальчиком, и, как следствие, Валентиниан III не развил в себе государственных талантов, занимаясь в основном астрологией и тайными науками. К тому же он снискал дурную славу ловеласа и любителя роскоши, не думая о том, какое впечатление на общество производят его похождения, особенно с чужими женами[743].
Почти 25 лет Плацидия правила от имени своего сына, не прилагая серьезных усилия для того, чтобы вырастить из него государственного мужа или в крайнем случае самостоятельного человека. Безусловно, сама Плацидия обладала и силой воли, и жизненным опытом (порой чрезвычайно горьким), но она не могла водить армии и обеспечивать безопасность государства. К тому же римское общество, воспитанное на уже сформировавшейся к тому времени политической традиции, если и не исключало совершенно в перспективе женщину-императора, то, по крайней мере, едва ли благосклонно отнеслось бы к такому факту.
По счастью, Империя еще была способна рождать истинных полководцев, словно в последний раз сошедших со страниц древней истории Рима, – речь идет об Аэции и Бонифации. Бонифаций не случайно снискал славу отчаянного воина и способнейшего военачальника, записав на свой счет освобождение от варваров Африки и защиту Марселя. Дважды женатый, он имел двух дочерей, а в 413 г. у стен Марселя встретился в поединке с королем вестготов Атаульфом, которого тяжело ранил. После этого офицера перевели в Африку, где он также действовал чрезвычайно успешно. Наградой ему стала должность комита Африки и симпатии местного населения, которое назвало Бонифация «львом Африки».
Римляне уважали Бонифация за незапятнанную честность, а солдаты, среди которых было множество готов и других германцев, за исключительную справедливость решений, которая отличала его вне зависимости от внешних обстоятельств. Его глубоко почитал как христианина блаженный Августин, другом которого он являлся, и остались сведения о том, что одно время Бонифаций даже думал о монашеском постриге. К чести римского полководца, даже в труднейшие для Плацидии дни восстания узурпатора Иоанна, правившего почти полтора года (423—425 гг.), он не оставил царицу и в доказательство своей верности привел африканский корпус для нейтрализации изменника, а также помог ей деньгами[744].
