Без сомнения, апостольское происхождение кафедры столичной кафедры играло свою роль, и не случайно св. Ириней Лионский (около 130—202) по этой причине выражает свое величайшее уважение Римской церкви. «Я приведу предание, которое имеет от апостолов величайшая, древнейшая и всем известная Церковь, основанная и устроенная в Риме двумя славнейшими апостолами – Петром и Павлом, и возвещенную людям веру, которая через преемства епископов дошла до нас. Ибо, по необходимости, с этой Церковью, по ее преимущественной важности, согласуется всякая Церковь, то есть повсюду верующие, так как в ней апостольское предание всегда сохранялось верующими повсюду»[847]. Правда, св. Ириней дальше добавляет: «Также и Ефесская церковь, основанная Павлом и имевшая среди себя Иоанна до самых времен Траяна, есть истинная свидетельница апостольского предания»[848], и этот момент очень важен, как мы увидим позднее.
Поскольку же в латинском мире только один престол имел апостольское происхождение – Римский, то вскоре древняя столица Империи получила известность на Западе в качестве Апостольского престола (sedes apostolic). На Востоке, где многие кафедры (Иерусалим, Антиохия, Эфес и др.) могли претендовать на титул «апостольская», этому факту не придавалось такого значения[849].
Зачастую при рассмотрении богословских споров решение в пользу Римской кафедры принималось вследствие политических расчетов и соображений. Например, для разрешения спора и исполнения решения, вынесенного Антиохийским собором против еретика Павла Самосатского, православные епископы обратились за помощью к Римскому императору Аврелиану (270—275), который и удовлетворил их требования[850]. Император размышлял предельно просто: Римская кафедра является столичной, поэтому в силу традиционного централизма ее епископ является главенствующим, а его мнение должно превалировать над всеми остальными.
Позднее, сойдясь в решительной схватке с Константинополем, папы «забудут» о политических основаниях своего возвышения (для Запада это станет просто неактуальным вследствие захвата его варварами) и будут основывать свои претензии исключительно на апостольском происхождении престола, присоединив к древним традициям известные слова Христа к апостолу Петру: «Ты еси Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16: 19).
Но ранее Римские архиереи не забывали напоминать о себе, как столичных епископах, если необходимо было доказать свое первенство. Так действовал папа св. Юлий, направивший в ходе тринитарных споров своих послов на Восток с приглашением прибыть к нему на Собор. Но «восточные» епископы, собравшиеся в 339 г. в Антиохии, дали ответ, в котором уже в ироничной форме говорили о величии Римской кафедры. Антиохийцы замечали, что судят о величии епископа не по статусу города, а по святости исповедников[851].
Весьма показателен и другой пример. С середины IV в. Рим имел тесные и дружественные отношения с Александрией, всячески подчеркивая статус ее епископа и способствуя тому, чтобы он занял аналогичное папе положение на Востоке. Но, в отличие от Рима, Антиохии и Иерусалима, Александрия не имела апостольского происхождения, т.к. ее престол был основан не апостолом, а учеником апостола Петра евангелистом Марком. И, однако, это не мешало Риму превозносить александрийца на фоне епископов Антиохии и Иерусалима.
Правда, в других ситуациях аргументация понтификов менялась. Антиохийская церковь, архиепископ которой Александр направил письмо тому же папе, получила интересный ответ. В нем, правда, признавались ее преимущества. Но, как заметил папа дальше, им она обязана не богатством города, а тем, что была «первым седалищем первого апостола». Впрочем, и в этом отношении она уступает Риму, поскольку в Антиохии апостол был мимолетно, а в Риме жил долго и в нем скончался[852].
Но вернемся к Риму. Уже в I в. папа св. Климент (88—97), ученик св. апостола Петра, в своем послании к Коринфской церкви решительным тоном требовал повиновения Риму как высшему арбитру в разбираемом споре: «Если кто-нибудь из вас не будет повиноваться тому, что Иисус сказал через Нас, пусть знает, что он совершает большой грех и подвергает себя страшной гибели»[853].
Во II в. апостолик не считал возможным, чтобы в какой-либо другой Поместной церкви существовала практика, отличная от практики Римской церкви. В III в. папа допускал уже властное вмешательство в дела других церквей. В IV в. «попечение обо всех церквах» становится обычным термином на официальном языке Римской церкви, и в связи с этим появляется требование о признании за папой высшей судебной власти во Вселенской Церкви[854].
