На Римском соборе 340 г., защитившем св. Афанасия Великого от нападок и обвинений евсевиан, папа св. Юлий I (337—352) публично заявил о вероучительном первенстве Римских первосвященников. «Всех этих соблазнительных явлений и не было бы вовсе, – заявил он, – если бы вы держались старого обычая (выделено мной. – А. В.) – сначала обращаться к нам, а затем уж и делать постановления»[855]. На самом деле Рим далеко не всегда подытоживал споры, но для папы св. Юлия это являлось досадным недоразумением, отсутствием цивилизации у дикарей и результатом безосновательных амбиций других (главным образом «восточных») епископов. Казалось, чего проще – обратись за ответом в Рим, и спор разрешится. Вместо этого понтификов обязывают совещаться с ними, выслушивать мнения, спорить и т.п.
Апостолик был искренне убежден в том, что Римская кафедра не знает греха, вполне способна и даже обязана быть учителем и хранителем веры. Претензии Римского понтифика на вероучительное главенство в Церкви нельзя воспринимать однобоко, как изначально негативное явление. Это для сегодняшнего сознания власть означает в первую очередь право распоряжения. А в те времена, когда ревность по вере снедала сердца, когда ради чистоты Православия люди шли на смерть и были готовы претерпевать любые мучения, право учить остальных и оберегать веру являлось обязанностью, неисполнение которой неизбежно ассоциировалось с предательством Христа, что остро и непосредственно ощущалось сознанием первых христианских епископов.
Конечно, это идеальный сегмент в том перечне мотивов, которыми руководствовались епископы Римской церкви и остальных крупнейших церковных округов. Нередко довлели и субъективные мотивы – неизбежные следствия греховной природы человека. Но, как представляется, в течение многих веков именно эта идеальная составляющая лежала в основе действий понтификов и других епископов в ходе борьбы за обеспечение своего главенства в Церкви. Такие одиозные фигуры, как патриархи Феофил и Диоскор, конечно, были чрезвычайно редки, а их мышление не характерно для остального епископата.
Как образец во всем, Римский понтифик невольно задал тон всем остальным Поместным церквам – едва ли не каждый епископ хотел сделаться церковным главой Востока (Запад уже имел своего главу) и использовал для этого тот путь, какой указал ему папа, облекшийся абсолютным авторитетом и приобретший всемирно-историческое значение. Устройство римской общины и положение ее епископа, ставшего епископом над епископами, сделалось образцом для подражания. Каждая крупная община желала доказать свою непорочность в вере и в соблюдении данного Святыми Отцами Предания. А это было возможным только в том случае, когда ее исповедание признавалось остальными христианскими общинами истинным, кафолическим.
Власть, которую в самом начале III в. осуществлял в Италии Римский епископ, была решительнейшим побуждением к возвышению отдельных епископов и их общин над другими в других частях Империи. Сильное положение Александрийского архипастыря с церковно-правительственной точки зрения обосновывалось и утверждалось тем, что такую же точно власть имеет и Римский папа. Власть понтифика была законным основанием для власти остальных митрополитов[856].
И это нашло свое отражение в каноническом праве Кафолической Церкви. «Да хранятся древние обычаи, принятые в Египте, в Ливии и в Пентаполе, дабы Александрийский епископ имел власть над всеми сими. Ибо и о Римском епископе есть такой обычай. Подобно тому и в Антиохии, и в иных областях да сохраняются преимущества Церквей (митрополий)», – гласит 6-й канон Никейского Собора 325 г.
Тот факт, что именно Римская церковь была приведена в пример в 6-м каноне, безусловно свидетельствует в пользу того предположения, что именно за епископом этой кафедры признавался безусловный авторитет, а его кафедра – как образец для всех остальных. И в государственную эпоху эти личные привилегии Римского понтифика преобразились в юридические права, которые Вселенские Соборы признавали за ним[857].
Уже в начале IV в. Римский епископ был единственным митрополитом Италии, его власть и епархия были огромны. Затем в его власти окажутся три митрополита – Равеннский, Миланский и Аквилейский, но постепенно число таких митрополитов растет. Во второй половине IV в. Римский папа из «епископа епископов» превращается в митрополита митрополитов, или, иначе, патриарха всей Италии, и через это – главой всей Западной церкви. Но аналогичные претензии зазвучали и на Востоке, где образовались свои церковные диэцезы и патриархи – Антиохийский, Александрийский, Иерусалимский и Константинопольский[858].
Руководствуясь 4-м каноном Никейского Собора, папа Бонифаций I (418—422) провел твердую линию, чтобы во главе одной провинции стоял один митрополит, вследствие чего число митрополитов резко возросло. Это только усилило авторитет понтифика, который становится главой множества митрополитов, патриархом, папой, апостоликом, понтификом.
