Монофизитский раскол никоим образом не следует воспринимать только как спор церковный, в значительной степени это было явление, вызванное многочисленными политическими причинами и мировоззренческими расхождениями между Востоком и Западом. К политическим причинам следует отнести в первую очередь «германский вопрос» и проблему сохранения целостности территории Римской империи, ко второй группе – вопрос о статусе в Кафолической Церкви Римского епископа. Излишне, пожалуй, говорить, что все вопросы были глубоко взаимосвязаны.
Анастасий, будучи миролюбивым человеком, совсем не желал вводить что-либо новое, тем более в церковный порядок. Он всеми способами стремился к тому, чтобы все церкви жили в мире и без смут и чтобы подданные пользовались глубоким покоем[1209].
Образ его мыслей можно охарактеризовать не как религиозное безразличие, а, скорее, по одному точному выражению, как беспристрастность. Поставив перед собой целью обеспечить единство и мир для Церкви и Империи, царь искренне возмущался, что кто-нибудь из римлян может быть подвергнут наказанию или иным неприятностям за свой образ мыслей. Отдавая себе отчет в невозможности объединить все восточные области, он все же до конца верил в «Энотикон» Зенона, искренне полагая, будто тот способен сохранить внешнее единство Кафолической Церкви. И если он заблуждался, то следует отнестись к нему снисходительно: перед Анастасием стояла задача, выполнение которой было не по плечу не только престарелому царю, но всему епископату того времени.
Его религиозную толерантность легко комментирует тот факт, что далеко не все ближнее окружение императора солидаризовалось с ним по вопросу Халкидона. Например, двоюродный брат царя Помпей и его жена Анастасия тяготели к восстановлению отношений с понтификом и во время ссылки Константинопольского патриарха Македония (495—511) поддерживали того деньгами. Как говорят, жена Помпея была ревностной защитницей Православия, равно как и жена полководца Ареобинда Юлиана.
Небезынтересно заметить, что Юлиана принадлежала к старинному римскому сенаторскому роду, кроме того она являлась дочерью императора Западной империи Олибрия и приходилась прямой наследницей Валентиниана III и св. Феодосия II. В 478 г. император Зенон хотел выдать ее замуж за готского короля Теодориха, но потом в силу неизвестных причин изменил свое решение, так Юлиана стала женой знатного гота Ареобинда. Для Юлианы следование Халкидону было устойчивой семейной традицией. Кроме того, на западный манер она искренне считала Римского папу главой Вселенской Церкви, а потому ни при каких обстоятельствах не допускала отход в сторону от «Томоса» папы св. Льва Великого[1210].
Вместе обе женщины – Юлиана и Помпея – состояли в переписке с Римом и посещали св. Савву, когда тот останавливался в Константинополе. На стороне Халкидона был и знаменитый Келер, близкий товарищ императора, под конец его царствования занимавший пост магистра оффиций[1211]. Но при этом умершая в 515 г. и впоследствии прославленная Кафолической Церковью верная сторонница Халкидонского Собора императрица св. Ариадна была помощником своему мужу во всех его начинаниях, включая вероисповедальную политику царя[1212].
Идея единства Церкви была в то время столь же распространена, как и идея политического единства всей Вселенной. Не говоря уже о том сопротивлении, которое оказывали императору сторонники Халкидона, многие христиане искренне переживали по поводу свершившегося раскола церквей и прекращения общения с Римом. Это тем более было неприятно национальной партии, которая только-только освободила Империю от варваров и считала себя обязанной напомнить остальным, что Империя родилась не на Востоке, а в Риме, и ее сроки – вечность, а не 150 лет от даты основания новой столицы[1213].
Была ли так очевидна ущербность «Энотикона» и православность Халкидона? Едва ли. Для нас, спустя полтора тысячелетия, кажется само собой разумеющимся, что Халкидон является великим Вселенским Собором со всеми вытекающими презумпциями истинности его определений, а «Энотикон» – шагом назад. Но мы нередко забываем, что этого знания христиане тех веков не имели, и Церковь переживала тяжелую борьбу по уяснению истины, которую Господь открыл через вселенский орос. «Умеренных» монофизитов (а «крайние» уже давно отъединились в то время от Кафолической Церкви) было никак не меньше, чем твердых халкидонитов, и их мнение и постоянные просьбы о поддержке не могли оставить царя равнодушным.
Представим себе, как человек того времени, привыкший к тому, что Сирийская и Египетская церкви являются апостольскими и древнейшими в мире, что именно из Александрии св. Афанасий Великий усмирял арианство, а св. Кирилл – несторианство, вдруг сталкивается с тем неприятным фактом, что его церковь признана еретической.
