Согласимся, что моментально и полностью принять такую точку зрения мог только исключительный обыватель и, по-видимому, далеко не самый порядочный человек. В подавляющем большинстве случаев для рядовых мирян, слабо разбирающихся в догматических тонкостях, такое положение дел было изначально неприемлемо: кто может отказаться от своей истории, традиции, семьи и всего иного, что человеку дорого с детства, пусть и во имя высших целей?
Естественно, что самая обычная реакция на «нововведения» со стороны Константинополя рассматривалась как «греческие штучки», имевшие под собой замысел унизить древние кафедры, подчинить их себе. В Антиохии и Александрии, где среди населения греческий элемент отнюдь не доминировал численно, любая жесткая реакция непременно должна была перерасти в национально-религиозные движения, сепаратистские по своей сути. Поэтому император поддержал «Энотикон», позволяющий хоть как-то смягчить остроту ситуации и не создавать неразрешимых проблем во внутренней политике.
Однако здесь таилась опасность с другой стороны. Примирительная позиция императора, убежденность, что, сохраняя единство Церкви, он создает необходимые условия для устраивающей всех вероисповедальной формулы, встречала устойчивое сопротивление со стороны Римских епископов. Они решительно вмешивались в дела Востока, не всегда, мягко говоря, оглядываясь на фигуру императора. Смерть Зенона вдохнула новые надежды в сердца понтификов о скором достижении поставленной ими цели. Как только произошла коронация нового царя, послы из Рима, сенаторы Фауст и Ириней, являвшиеся одновременно представителями Теодориха Великого (!), предъявили императору Анастасию требование папы и короля исключить имя патриарха Акакия из диптихов.
Когда им в этом было отказано, папа Геласий I (492—496) обратился с посланием к епископам Иллирика, в котором призывал тех не подчиняться Константинополю, то есть императору. К сожалению, Рим зашел уже слишком далеко в упрочении собственной власти, и папа Геласий безапелляционно заявлял, что в «доме греков одни еретики». Геласий – далеко не «рядовой» понтифик, и образ его мыслей много повлиял на позднейшее папство. Имея хорошие отношения с Теодорихом Великим, чувствуя мощную поддержку остготов, папа нисколько не был озабочен растущим конфликтом между папским двором и царем. Последовательно оттесняя Константинополь, он вновь пытается вывести на первый план Александрию и Антиохию.
Опровергая сам принцип, на котором основан 28‑й канон, Геласий писал: «Разве император не останавливался множество раз в Равенне, Милане, Сирмии и Треве? И разве священники этих городов приобрели что-либо дополнительно, кроме тех почестей, которые передавались им с древних времен? Если вопрос о положении городов и имеет место, то положение второго и третьего престолов (Александрии и Антиохии) выше, чем у этого города (Константинополя), который не только не числится среди (главных) престолов, но даже не входит в число городов с правами митрополии».
В другом послании он еще дальше развивает эту тему: «Разве следовало Апостольскому престолу предпочесть решение округа Гераклеи, – я имею в виду понтифика Константинопольского, – или решение каких-либо иных епископов, которых необходимо созвать к нему, либо из-за него, когда епископ Константинопольский отказывается предстать перед Апостольским престолом, являющимся первым престолом? Этот епископ, даже если бы обладал прерогативой митрополии или числился среди (главных) престолов, все равно не имел права игнорировать решение первого престола»[1214].
Затем, желая несколько «усмирить» императора и обосновать для всего мира свою позицию, папа пишет трактат, навеянный учением блаженного Августина. В своем сочинении Геласий пришел к тому выводу, что существование Церкви и Империи единственно возможно в условиях дуализма властей (!). Христос, как истинный rex et pontifex («настоящий царь и священник»), разделил власть между императором и священниками. Следовательно, и те и другие участвуют во власти Христовой, но каждый в своей области. Очевидно, в таких условиях любое вмешательство папы в духовные дела остальных Поместных церквей не просто обосновано, но необходимо. Соответственно вмешательство царя в вопросы веры – суть отступление от генерального принципа и приветствоваться не может.
Он без обиняков изложил свою теорию в письмах императору Анастасию. «Славный император, – пишет он царю, – существует два учреждения, которые в первую очередь управляют этим миром. Первое – освященный авторитет высших иерархов, а другое – царская власть. Бремя, которое несут священники, тяжкое, поскольку им приходится давать отчет перед судом Бога также и за деяния императоров, властвующих над людьми». Последовательный в своей доктрине, папа Геласий обосновал, что папская власть есть источник любого канонического права, понтифик не подсуден никакому суду, но сам может вершить оный над любой церковью и ее предстоятелем. По сути дела, при Геласии I началось оформление учения о примате папства в Кафолической Церкви[1215].
