Нравственный образ истории полностью

Новый митрополит Иоасаф (Скрипицин), избранный в 1539 г., до того был Троицким архимандритом. Его «избрание» Собор архиереев утвердил формально. Епископов вызвали в Москву и поставили перед фактом низложения Даниила и назначения Иоасафа. Судя по фамилии, Иоасаф мог быть родственником или даже сыном Георгия Скрипицы, вдового попа, затевавшего заодно с Вассианом Собор 1503 года. Во всяком случае, по своим взглядам новый митрополит оказался явным «нестяжателем», да ещё и грекофилом. В его «Исповедании» (программе идей) было подчёркнуто «строгое единство» Русской Церкви с Константинопольской. До обращения к патриарху с просьбой о своём собственном поставлении Иоасаф, конечно, не дошёл (могли ведь не благословить, и прислать грека). Но сам факт формального признания «единства», то есть зависимости, кафедры всея Руси от Греческой патриархии, подвластной турецкому султану, означал вызов не одним «осифлянам». Всё, чего достигла Русская Церковь за годы своей автокефалии (с 1448 г.), этим «признанием» ставилось под сомнение. Впрочем, далее этого дело не пошло. Греки давно уже не пытались подчинить себе Москву. В Киеве (в Литве) правил греческий митрополит «всея Руси», но доходы патриархии оплачивали харадж (налог султану) и ради этого смиряли свой «греческий патриотизм» в отношении славян.

С приходом к власти Иоасафа «нестяжатели» воспряли духом, хотя и не настолько, чтобы взять реванш. Боярской управе было не до церковных дел. Потому ни Вассиана, ни Максима Грека новый митрополит из заточения не вызволил. А вот за князя Ивана Бельского Иоасаф заступился так же, как и прежде него Даниил. Иоанну IV тогда шёл уже 10-й год, и по ходатайству митрополита царственный отрок без бояр решил вопрос о Бельском. Князь Иван Феодорович вышел на свободу, а глава думы, И.В.Шуйский, отправился наместником во Владимир. Удалённый от двора, он скрежетал зубами и пылал жаждой мести.

Тем временем в стране начал восстанавливаться порядок. Из Пскова Иван Бельский отозвал лютовавшего там Андрея Шуйского, сменил ещё ряд худых наместников. Хотел привести к покаянию собственного брата, изменника Семёна Бельского, но послы в Литве того не обнаружили. Не услужив королю Сигизмунду, Семён отъехал в Крым. Послали за ним к хану. Однако и туда гонец московский опоздал. Татары вышли в степь. Саип-Гирей со своими мурзами, подстрекаемый предателем, двинулся к Москве во главе стотысячной орды.

Хорошо ещё, что орда крымская не смогла соединиться с казанскою. Саип-Гирей не выступал до весны, пока в Донских степях не выросла трава на корм лошадям. Казанцы же, напротив, не решились выступить летом. Русский флот на Волге мог отсечь им путь к отступлению. Далее Мурома Сафа-Гирей не пошёл, под Муромом застрял, а затем вернулся в Казань. Узнав о том, старый воевода Дмитрий Бельский (брат Ивана Феодоровича и предателя Семёна) сосредоточил основные силы у Оки, на что Саип-Гирей никак не рассчитывал. Крымцы думали, что Москва увязнет в борьбе с Казанью и сил на два фронта у Русских не останется. В этом хана заверял московский изменник.

Между тем, пишет Н.М.Карамзин, «десятилетний Государь с братом своим Юрием молился Всевышнему в Успенском храме перед Владимирской иконою Богоматери и гробом Св. Петра митрополита о спасении Отечества; плакал и вслух народа говорил: "Боже! Ты защитил моего прадеда... защити и нас, юных, сирых! Не имеем ни отца, ни матери, ни силы в разуме, ни крепости в деснице; а Государство требует от нас спасения!" Он повёл митрополита в думу, где сидели бояре, и сказал им: "Враг идёт: решите, здесь ли мне быть или удалиться?"» Обычай требовал от великого князя покинуть Москву и собирать войско по городам. Но, говорили многие бояре, «ныне Государь у нас отрок, а брат его еще малолетнее: детям ли скакать из места в место и составлять полки?» Митрополит считал также, что нет нужды собирать всё войско, когда главная рать ожидала врага на Оке. «Имеем силу, - говорил он, - имеем Бога и Святых... не унывайте!» И все единодушно сказали: «Государь! Останься в Москве!»

Во всём народе, в войске царил удивительный подъём. Забылись местничество, вражда. Во время чтения Иоаннова письма воины умилялись сердцем и восклицали: «Хотим, хотим пить смертную чашу с татарами за Государя юного! Когда вы, отцы наши, согласны между собою, идём с радостью на врагов неверных!» И вот за Окой показались татары.