Нравственный образ истории полностью

После смерти Вора, пишет С.М.Соловьёв, «лучшие люди, которые соглашались признать Царём Владислава из страха покориться "казацкому царю", теперь освобождались от этого страха». Отныне действия против поляков никого ни с кем не связывали. «Тушинцев» как таковых не стало. Правда, в Ивангороде объявился ещё один «казацкий царь», Вор Сидорка, который потом засел во Пскове. Но сей смутотворец не был так опасен для Москвы, как прежний «Тушинский вор». Да ещё у Марины родился сын (не исключено, что сын Заруцкого), и назвали его Иваном. Однако в историю сей младенец вошёл под именем «Маринкина ворёнка». Сама она с того момента открыто сошлась с атаманом Заруцким, и тот объявил «Ворёнка» наследником Московского престола.

Силы воровских войск с тех пор перегруппировались. «Старое казачество» донское ушло от Заруцкого в ополчение князя Д.Т.Трубецкого, а «новые казаки», из беглых крестьян и разбойных шаек, остались и провозгласили «своим царём» Ворёнка. Прокопий Ляпунов, более не связанный присягою, оставил воровской лагерь и двинул рязанские дружины на поляков, занявших Москву. Честный князь Дмитрий Пожарский присоединил свою рать к ополчению Ляпунова.

Ляхи в Москве после отправки под Смоленск «Большого посольства» и с уходом гетмана Жолкевского перестали стесняться. Заняв Китай-город и Кремль, они объявили о «раскрытии заговора» и более не церемонились с боярами. Теперь вся столичная знать, кроме явных изменников, сделались заложниками интервентов. По кремлёвским стенам расхаживали шведские наёмники (изменившие Шуйскому под Клушино), а князья И.М.Воротынский, А.Ф.Засекин, А.В.Галицын (брат Василия Васильевича, захваченного ляхами вместе с Филаретом) сидели под арестом. Остальные бояре были не в лучшем положении. Гонсевский же их именем издавал приказы. А предатели Михайло Салтыков, князь Василий Масальский, Иван Грамотин стали советниками польского начальника. Особенно усердствовал перед оккупантами торговый мужик Федька Андронов. Его приставили к царской казне. Знатный М.Салтыков завидовал возвышению «смерда», и оба строчили друг на друга доносы. Ян Сапега передавал доносы королю. По мнению историка С.Ф.Платонова, Сигизмунду «оставалось сделать всего один шаг, чтобы объявить себя, вместо сына, Московским Царём: надо было только образовать в Москве покорный себе "совет всея Земли", который его бы избрал на Царство».

«К счастью, однако, - пишет А.Д.Нечволодов, - до этого дело не дошло. Жители Москвы становились всё более и более недовольными». Патриарх Гермоген находился в оппозиции к «Семибоярщине». Извещённый тайной грамотой митрополита Филарета, он знал, что затевает Сигизмунд. И знал об этом ещё в октябре-ноябре 1610 года. Когда пришло известие о смерти Вора, Святитель выступил открыто. Он велегласно обличил ляхов и начал рассылать по городам грамоты, где сообщалось об измене короля; разрешил от присяги всех, кто успел дать клятву королевичу Владиславу. А далее, всех разрешённых патриарх призывал ради спасения Отечества «на кровь дерзнути», чтобы «собравься все в збор со всеми городы, шли к Москве на литовских людей».

Из земских дворян, как уже говорилось, на глас патриарха первыми откликнулись рязанцы во главе с Прокопием Ляпуновым и князь Дмитрий Пожарский. В январе 1611 г. рать Прокопия подошла к Москве. Поддержку Ляпунову выразили нижегородцы, ни разу за время смуты не запятнавшие себя изменой, и жители Ярославля. Нижегородские ходоки - боярский сын Роман Пахомов и посадский Родион Мосеев - бесстрашно, минуя польские кордоны, проносили послания Гермогена и доставляли ему почту со всех концов поднимавшейся на борьбу России.

Изменники же донесли королю Жигимонту (Сигизмунду) и с его санкции произвели насилие над Святителем. Они разграбили патриарший двор, отняли у Гермогена всех дьяков, подьячих и дворовых людей, а самого его заключили в Кремле, где он томился, по словам летописца, «аки птица в заклепе». Только этим враги ничего не достигли. Послания патриарха разлетались по стране. Иноки Троице-Сергиевой Лавры размножали их и добавляли к тому собственные призывы. Города уже сами сносились друг с другом, а слух о насилиях, чинимых патриарху-страстотерпцу, вызывал всенародное негодование. Движение против ляхов началось повсюду.