«Отказавшись от власти, – написал он, – я не отказался от благороднейшего права гражданина – права защищать отечество. Приближение врагов к столице не позволяет сомневаться насчет их намерений. В этих опасных обстоятельствах я предлагаю услуги свои, как генерал, считая себя первым солдатом отечества».
Люди, требовавшие отречения императора, не могли доверить армию великому полководцу, которого свергли с трона. Они знали, что такой солдат не может быть иначе как главнокомандующим и что взять его в помощники – значит взять его во властелины. Они отказали, и отказ их возбудил в Наполеоне сильное негодование. Он хотел снова принять команду над войском и возобновить 18-е брюмера. Но герцог де Бассано отвлек его от этого намерения, объяснив, что ныне не те обстоятельства, которые помогали ему в 1799 году.
Итак, в воскресенье, 25 июня 1815 года, примерно в половине второго дня, Наполеон уже был во дворе Мальмезонского замка. Три сотни гренадеров и егерей, усиленных сорока гвардейскими драгунами, обеспечивали его безопасность. Ими командовал генерал Беккер, назначенный Временным правительством для негласной слежки за бывшим императором. Приказ этот шел от министра полиции Фуше, и в нем говорилось: «Вы должны наблюдать за ним в Мальмезоне так, чтобы у него не было возможности бежать». Одновременно с этим жандармерия и войска перекрывали все дороги, ведущие из Мальмезона.
Когда Николя Беккер оказался лицом к лицу с Наполеоном, тот сказал ему:
– Поверьте, генерал, я очень рад видеть вас рядом со мной. Даже если бы мне дали право выбора офицера, я бы с радостью назвал вас, так как я давно знаю вас и вашу верность.
Генерал Беккер на самом деле сделал все возможное, чтобы выполнить полученный приказ наименее неприятным для Наполеона образом.
Прибыв в Мальмезон, Наполеон, удивленный тем, что нашел там так мало народа, сказал генералу Гурго:
– Что-то я не вижу ни одного из моих адъютантов!
– Это потому, что многие из тех, кто окружал вас в процветании, покинули вас в беде, – ответил Гурго.
Лишь к вечеру окружение мало-помалу сформировалось. Его составили генералы Бертран, Савари, Монтолон, Гурго и Лаллеман, а также Резиньи и Плана (офицеры по поручениям), Лас-Казес (секретарь) и юный выходец с Мартиники Сент-Катерин (паж).
Еще два генерала, Пире и Шартран, также прибыли в Мальмезон, но лишь для того, чтобы попросить у Наполеона денег, аргументируя это тем, что им нужны средства, чтобы бежать, спасаясь от эшафота. Учитывая их преданность, Наполеон согласился помочь им, но они все же вернулись в Париж недовольными, сочтя полученные суммы недостаточными.
В тот же вечер император принял своих трех братьев, Жозефа, Люсьена и Жерома (Луи в это время находился в Италии). С ними пришли герцог де Бассано и граф де Лавалетт. Наконец, в одиннадцать вечера Наполеон удалился к себе в комнату на втором этаже, где он лег спать, а все остальные решили бодрствовать, охраняя своего императора от возможного нападения роялистов.
В понедельник, 26 июня 1815 года, в одиннадцать часов утра, Наполеон вышел один и стал прогуливаться в саду. Потом к нему присоединилась Гортензия де Богарне. Считается, что в это время Наполеон расчувствовался и стал со слезами на глазах вспоминать счастливые времена, когда они жили в Мальмезоне с Жозефиной.
– Бедная Жозефина! – говорил он. – Я не могу привыкнуть к тому, что ее нет здесь! Мне все время кажется, что я вот-вот увижу ее, идущую по аллее и собирающую цветы, которые она так любила! Моя бедная-бедная Жозефина!
Гортензия заплакала. Он взял ее руку и продолжал:
– Я думаю, сейчас она была бы со мной счастлива. Мы с ней ссорились только по одному поводу – у нее всегда были долги, и я за это на нее сердился. Жозефина была такой, какой должна быть женщина – непостоянной, пылкой, и душа у нее была прекрасная… Закажите для меня ее портрет. Я хотел бы, чтобы он был в виде маленького медальона…
Следует отметить, что уже на второй день пребывания в Мальмезоне Наполеон, окруженный со всех сторон полицией Фуше, понял, что он, еще месяц назад распоряжавшийся жизнями миллионов людей, теперь уже не был хозяином даже своих собственных поступков. За всеми его действиями наблюдали и надзирали, хотя и не прибегая к насилию, и он впервые почувствовал, что значит потерять ту самую свободу, которой, как выразился один из его биографов, «его самовластие столь долгое время лишало такую великую часть рода человеческого».
Похоже, теперь он покорился своей судьбе и понимал, что недолго пробудет во Франции.
