После отъезда первую ночь мы провели в Манте. Во время переезда императрица могла увидеть, насколько она любима: везде, где бы она ни проезжала, на лицах встречавшихся нам людей можно было прочитать лишь нежную и мучительную растерянность. Никто не знал, какая судьба его ждет; у женщин из глаз лились слезы; и даже мужчины не могли удержаться, видя уезжающую императрицу, которая столько лет была матерью всем бедным и несчастным».
Мадемуазель Аврийон была первой горничной Жозефины, она видела все своими глазами, и у нас нет оснований не верить ее воспоминаниям. Она пишет:
«Путешествие из Мальмезона в Наварру было грустным и тяжелым, это неоспоримо, и иначе и быть не могло… Тем не менее я могу утверждать, что Ее Величество, а я не покидала ее ни на минуту, не показала ни малейшего признака отчаяния. Напротив, она была спокойна и молчалива. Конечно, она была глубоко удручена, но никогда прежде она лучшим образом не доказывала того, что страх ей неведом.
Когда мы на второй день прибыли в Наварру, императрица находилась в трансе из-за судьбы императора и своих детей; за все время переезда от них не поступило никаких новостей, никаких известий. Ее Величество легла спать очень поздно, но так и не смогла сомкнуть глаз. В ту ночь я постоянно находилась возле нее, и мы разговаривали: нам было трудно говорить о чем-либо ином, как о наших общих беспокойствах. Они стали еще сильнее, когда на следующее утро мы услышали орудийные выстрелы со стороны Парижа».
Итак, поздно вечером 30 марта 1814 года Жозефина уже была в своем Наваррском «герцогстве». Там, в Нормандии, ей и сообщили о падении Парижа и о низвержении Наполеона. Можно себе представить, что пережила в это время его бывшая жена.
Несчастный, многострадальный Париж! На требование сдать оружие его немногочисленные защитники сначала ответили отказом, но затем, когда формальный руководитель обороны Жозеф Бонапарт исчез из города, увезя с собой военного министра и всю свою свиту, войска маршала Мортье отошли на юг в сторону Эссона, а маршалу Мармону ничего уже не оставалось, как начать сдавать численно превосходящему противнику одну заставу за другой. В целом все сходились во мнении, что падение Наполеона было бы единственным средством спасения для истощенной войнами страны.
Господин де Талейран попросил у находившегося в замешательстве Мармона аудиенции и был тут же принят им. В качестве предлога Талейран начал говорить что-то о коммуникациях, спросил, нет ли еще казаков на левом берегу Сены. Потом он долго говорил о несчастьях французского народа. Мармон вроде бы соглашался с ним, но в глубине души мечтал лишь о том, чтобы заниматься своим военным ремеслом и ждать, когда время и сила обстоятельств сами принесут решение, уготовленное Провидением.
31-го Мармон занял позиции в Эссоне, а в ночь с 31 марта на 1 апреля отправился в Фонтенбло повидаться с прибывшим туда Наполеоном и обговорить с ним последние события. Император прекрасно понимал свое положение: он был почти разбит, и ему необходимо было вступать в переговоры. В тот же день из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам, и они рассказали о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра I о его нежелании вступать в переговоры. Получалось, что национальная гордость и чувство благородного партиотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех вызывал Наполеон. Все хотели окончания этой нелепой борьбы, начатой два года назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала история. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным проблемам.
Вскоре Временное правительство, сформированное 1 апреля и возглавляемое Талейраном, подготовило декрет, провозглашавший отрешение Наполеона и всех членов его семьи от власти.
В сложившихся обстоятельствах Мармон принял решение сохранять перемирие, чтобы дать политикам возможность урегулировать участь его страны. Так называемое общественное мнение считало Наполеона единственным препятствием в этом деле, и Мармон решил признать Временное правительство и присоединиться к нему.
4 апреля Наполеон уступил энергичным уговорам своих маршалов и, признавая невозможность дальнейшего продолжения борьбы, принял решение отказаться от короны в пользу своего трехлетнего сына. Для ведения переговоров с союзниками он назначил полномочными представителями маршалов Нея и Макдональда, а также генерала де Коленкура. Эти трое вместе с примкнувшим к ним маршалом Мармоном приехали в Париж и имели беседу с императором Александром I, всеми силами отстаивая права сына Наполеона и идею регентства. Дискуссия была долгой и очень оживленной, однако русский император закончил ее, объявив, что он не может один решать такой важный вопрос и что ему необходимо посоветоваться со своими союзниками.
