Ну а теперь – убийство! полностью

Он запомнил лишь, что заключил Монику в объятия и принялся целовать ее со страстью, которая заворожила бы профессиональный взгляд любого кинорежиссера. «Принялся целовать» – неточная формулировка: она предполагает некоторые паузы. А процесс, в который, не ослабляя объятий, вовлекся Билл, был совершенно непрерывным.

Уже само по себе это его ошеломило. Что ошеломило его еще больше, так это то, что спустя несколько секунд, в течение которых Моника издавала маловразумительные рассерженные звуки и отчаянно трясла головой, видимо пытаясь отвертеться от его поцелуев, она перестала сопротивляться и сама принялась его целовать. Она крепко обвила руками его шею, и Билл ощутил исходящее от нее тепло. Это продолжалось некоторое время, и интерлюдия была внезапной.

– Послушайте… – в потрясении сказал он, высвобождаясь из ее пут и сознавая, насколько не к месту звучат его слова, – послушайте, дело в том, что я люблю вас.

– Тогда… почему же вы этого не сказали?

– Как я мог это сказать, если каждый раз, когда я собирался это сделать, вы обрушивались на меня, как гарпия? Простите, я неудачно выразился. Я имею в виду…

– Билл Картрайт, вы хоть когда-нибудь бываете серьезным?

– Серьезным? – взревел он и даже пошатнулся. – А сейчас я, по-вашему, какой? Еще ни разу в своей унылой жизни я не был так серьезен. Я совершеннейший сухарь: я не издал бы ни смешка, даже если бы увидел, как генерал Геринг[33] поскальзывается на банановой кожуре и бухается на землю, звеня всеми своими медалями. Я безумец. Я люблю вас. Вопрос в том, нравлюсь ли хоть чуточку и я вам?

– Нет, я вас ненавижу, – сказала Моника.

Она демонстрировала свою ненависть еще несколько минут.

– Я люблю тебя, – продолжил Билл, – уже давно.

– Как давно?

– Ну, давно.

– Да, но как давно? С каких пор?

– С тех пор, как мы познакомились в кабинете у Тома.

– То есть с тех пор, как ты сказал, что моя книга – дрянь?

– Ангел мой, если ты настаиваешь на обсуждении этой темы…

– Ты по-прежнему находишь ее дрянью?

– Да.

– Ну, возможно, и так, – произнесла Моника мечтательно и спокойно. – Полагаю, что таковой она, по сути, и является. Думаю, теперь мне все равно.

Тогда Билл, снедаемый истинной любовью, отбросил принципы и не испытал ни малейшего сожаления, видя, как они разбиваются вдребезги.

– Ничего подобного, – неожиданно заявил он. – Это отличная книга, потрясающий роман. Я не шучу! Тот, кто скажет, что это не так, скрестит со мной шпаги на дуэли. Книга замечательная, Моника. Мне ли не знать – я же адаптирую ее для большого экрана.

– Билл, дорогой… Ты искренне так считаешь?

– Я так считаю, – поклялся он, уже и сам начиная верить в то, что говорит. – Просто я с самого начала неправильно выстроил отношения с тобой, вот и все. Да так и не исправился. Я был не в том настроении, понимаешь? Было обеденное время, и я поел какой-то гадости – ребрышки ягненка с анана…

Он осекся.

Реальность всегда готова подбросить вам какую-нибудь неприятную мысль – всегда есть что-то, что напомнит вам о неоплаченном счете и о маленькой зеленой банкноте в один фунт стерлингов.

Ребрышки ягненка с ананасом подразумевали Тилли Парсонс, а Тилли Парсонс подразумевала то, о чем ему думать не хотелось. Даже крепко обнимая Монику, он глянул в сторону кабинета Тилли. Тилли стояла в дверном проеме и смотрела на них.

– Голубчик… – проворковала Тилли.

Выглядела она так, будто до этого плакала.

Билл почувствовал, как тело Моники напряглось в его объятиях. Он уловил в ней вспышку подозрительности, которая была такой же ощутимой, как и источаемое ее телом тепло. Моника резко отстранилась от него, подавшись назад и проводя рукой по своим растрепанным волосам.

Тилли замахала руками.

– Не беспокойтесь, голубушка, – сказала она не без досады. – Я вас не потревожу. Я дописываю свою последнюю сцену – и только меня и видели. Но дело в том, что… у меня закончились сигареты. – Ее голос звучал раздраженно. – Кто-то всегда умыкает мои «Честеры». У вас здесь не завалялся где-нибудь «Честер», голубушка?

– Боюсь, что нет.

– Но я ведь всегда их где-нибудь оставляю, голубушка. Вы уверены, что у вас их нет?

– Совершенно уверена. Здесь есть сигареты только той марки, которую курю я. Вы можете угоститься, если хотите.

– Но они ведь английские! Я не могу курить английские сигареты. Билл… ах нет – вы же курите только трубку. – Тилли чуть ли не взвыла. – О боже, полагаю, что они все-таки лучше, чем ничего. Мне просто необходимо покурить. Не возражаете, если я возьму сигаретку, голубушка?

– Нисколько. Пожалуйста.

Тилли подошла к столу. Открыв шкатулку из красной кожи, она достала из нее сигарету. Даже будучи в пучине сомнений и в полной неопределенности, Билл Картрайт не мог не почувствовать к ней щепотку жалости. Тилли выглядела постаревшей и измотанной. Ее дряблая рука трепыхалась на красной крышке шкатулки.