Меньше всего на свете я ожидал услышать столь изысканный эвфемизм из уст человека, привыкшего называть вещи своими именами. И все же Лусмила сказала именно “содомия”, а не “в зад”. Она обладала недюжинной способностью на лету схватывать идиомы и приспосабливать их к собственной речи: ее невнятный испанский, изобиловавший грамматическими ошибками и итальянскими словечками, очень быстро сделался чистым, богатым и певучим, полным сложных оборотов и чутким к языковой игре. В ответ на предложение Лусмилы я с усмешкой поинтересовался, привычно ли для нее зарабатывать на жизнь таким способом или это знак особенного расположения лично ко мне. Еще не успев до конца выговорить этот идиотский вопрос, я вспомнил о Гальярдо и его Клубе и подумал, что мог бы в один миг изменить жизнь албанки к лучшему. А заодно и свою. Уж если Лусмила решилась продавать себя, так пусть делает это под защитой Клуба. Такой девушке не место на Аламеда-де-Эркулес. Мне же открывалась редкая возможность помочь ближнему и заодно спасти самого себя. Каждый из нас стремится стать лучше, но лишь немногим героям дано преодолеть собственную слабость, апатию и внутреннюю пустоту. Труднее всего бывает сделать над собой малюсенькое первое усилие, потом становится легче.
Под утро я добрался до родительского дома и улегся на пороге. Конечно, я мог бы войти — у меня был ключ, знак того, что в моей жизни ничего не изменилось и я по-прежнему повторяю по утрам имя, фамилию и адрес, — но предпочел остаться за дверью. Если бы меня заметил страдающий бессонницей сосед, я соврал бы, что забыл ключи, а беспокоить родных не хотел. К несчастью, бессонницей страдал мой отец, приветствовавший меня словами: “Вы только поглядите, возвращение блудного сына! Знаешь, шел бы ты в армию”. Я не стал спрашивать, какого дьявола он имеет в виду, только поднялся на ноги, поплелся в гостиную и там растянулся на диване.
В полдень, после завтрака, во время которого мать пристально рассматривала меня, поспешно отводя глаза, когда я пытался поймать ее взгляд, и время от времени тяжело вздыхая, я позвонил Паоле и сообщил автоответчику, что вечером приеду за вещами. Вещи составляли несколько книг и дисков, фотоаппарат и пара фотографий в рамках. Я попросил у мамы разрешения взять ее машину.
— А где твоя? — удивилась мать.
— А у меня ее нет. Это была машина Паолы.
Мама записалась на курсы переплетчиц при Институте современной женщины. Там собирались дамы средних лет, не столько для того чтобы научиться переплетать книги, сколько чтобы вдоволь поболтать. Старые вещи, которые мать уже не носила, но до сих пор не собралась выкинуть, пошли на обложки для книг, которых она никогда не читала. Блузка, хранившая память о ночной прогулке в чужом городе тайком от спавшего в гостиничном номере отца, послужила переплетом для истории мадам Бовари. Лоскуты от давно вышедшей из моды юбки, натянуть которую мать смогла бы только после операции по уменьшению бедер, сгодились для “Джейн Эйр”. Тома в обложках из старой одежды и мемуары вдов великих людей, к которым внезапно воспылал страстью отец, превратили семейную библиотеку в одно из самых нелепых мест на земле, достойное упоминание во всемирном реестре казусов — Книге рекордов Гиннеса.
— Знаешь, сынок, на твоем месте я бы оставила ей все книги, и компакт-диски, и снимки, и одежду, которая тебе совсем не подходит, и этого жуткого пса, а себе взяла бы только машину, ведь машина, это первый шаг к тому, чтобы наладить свою жизнь, чего не скажешь о собаках и фотографиях.
