В мой последний вечер в Севилье — я решил провести остаток отпуска на пляже, но не для того, чтобы встречать орды вновь прибывших мигрантов, которые попадали в лапы легавых, прежде чем успевали сделать несколько шагов по берегу, а лишь затем, чтобы отдохнуть и немного поджариться на солнышке, — брат со своей невестой, весьма достойной молодой женщиной с изысканными манерами, пригласили меня поужинать. Когда они спросили о моей работе, я, сам не знаю почему, решил сказать правду. Перед этим брат совершил пространный экскурс в мое прошлое, изо всех сил стараясь изобразить мои скитания уморительно смешными. Впрочем, когда я сообщил, чем в действительности зарабатываю на жизнь, мой брат изменился в лице. Зато его невеста принялась расспрашивать меня о социальных гарантиях. Узнав, что я фактически вольная птица и сам плачу налоги, она прочла целую лекцию о частных пенсионных фондах и о том, как лучше всего позаботиться о собственной старости, поскольку внештатным работникам приходится рассчитывать лишь на минимальную государственную пенсию. Брата интересовало совсем другое. К счастью, он не стал спрашивать, почему я это делаю: на этот вопрос у меня ответа не было. Вместо этого брат задал мне несколько сухих деловых вопросов. Скольких иммигрантов я завербовал? Сколько мне платят за каждый трофей? И все в таком роде. По выражению его лица было совершенно непонятно, возмущен он или, наоборот, восхищен. Чтобы немного охладить их пыл, я сказал, что собираюсь выйти из игры и лишь потому решился рассказать всю правду. Впрочем, меня, похоже, никто не осуждал. Я с усмешкой заметил, что не стал бы хранить свой секрет так долго, если бы знал, как будет воспринято мое признание. Невеста брата предположила, что мне наверняка довелось пережить немало захватывающих приключений. Но рассказать о них так и не попросила. Судя по всему, моя персона никого не интересовала. Мой брат и его девушка — о, это дивное единомыслие, свойственное лишь по-настоящему гармоничным парам, — полагали, что на свете не существует ничего настолько интересного, ради чего стоило бы заткнуться хотя бы на пару минут и послушать других. Этим они немного напоминали Докторшу, но та по крайней мере повидала в жизни достаточно, чтобы не интересоваться чужими судьбами. Разговор сам собой перекинулся на проблемы нелегальной миграции, и невеста брата, закусив удила, ринулась в неравный бой с политкорректностью: выяснилось, что она горячо поддерживает репрессивную политику государства. Эта девушка была из тех, кто привык возводить частный случай в догму. Подобно кубинской писательнице, возненавидевшей арабов за то, что один из них украл у нее в Венеции сумку от Луи Вуиттона, она терпеть не могла всех без исключения негров на том основании, что у нее когда-то вытащили кошелек. “Личный опыт обманчив, — заметил я, — руководствуясь только им, легко стать жертвой первого попавшегося Гитлера”. Брат возразил, что опыт — самый верный способ познания мира и отказ от него ведет к нигилизму, изоляции и пустоте. Наш разговор стремительно обретал философскую глубину, а я не уставал поражаться тому, как изменился мой брат. Новая должность и шикарная подружка пробудили дремавший в нем бесстыдный цинизм. В тот вечер я ушел из гостей с нервным истощением и таким чувством, словно мне довелось играть в спектакле о семейном ужине, в начале которого родственники понимают, что всегда имели основания очень сильно не любить друг друга, а перед десертом уже готовы использовать ножи не только для того, чтобы разрезать пудинг.
