– Господин Ломпатри, мне кажется, что нашему пленнику ещё тогда нужно было отрезать язык. Уж больно нечестиво он разговаривает с рыцарем, – отозвался черноволосый громила, вальяжно развалившийся в седле своего породистого жеребца. Левой рукою он держал поводья, а правую не снимал с узорчатого рога, неизменно висевшего на его поясе.
– Не злитесь, господин Вандегриф, – сказал Ломпатри. – Он всего лишь калека: ему нет большей радости в жизни, чем уколоть человека, пусть и словом. Я говорю о другом. Похоже, великий и таинственный колдун держит в подчинении всю долину, не выходя из форта. Как это возможно?
– Это волшебство! – отозвался сзади крестьянин Мот. – Это злое волшебство, господин Ломпатри.
– Нет, простофиля, – улыбаясь, ответил рыцарь. – Это называется голубиной почтой. Негодяй сидит в горах и пишет своими кривыми ручонками маленькие записочки. Потом он цепляет их к лапкам голубей, а те летят во все концы к таким пронырам, как Акош. Ну а здесь, в долине, его верные слуги выполняют всё, что он пожелает.
– Позвольте, неужели Акош умеет читать? – спросил Закич, поднимая в воздух застрявшую под кочкой ногу.
– О нет, Закич! Не переживай, – успокоил его Ломпатри.
– Если честно, то я действительно расстроился, – сказал коневод. – Два года учился грамоте у жрецов, а теперь оказывается, что какой-то бывший солдат умеет читать не хуже меня!
– А меня удивляет, что маг может писать, – сказал Ломпатри. – Эх, Закич, дурья твоя башка! Акош и не видел приказов своего хозяина. Ему их кто-то передавал. И ему и таким же, как он главарям местных шаек. Вот этого чтеца нам и надобно найти. Сначала я думал, что чтец в Степках, ведь эта деревушка в самом центре провинции. Но, единственный, кто там букву от цифры отличить мог – это господин Вандегриф. Вот и выходит, что так называемый чтец, засел где-то недалеко. А ну-ка, местные, что тут у вас поблизости есть?
– Степи есть, – сказал Мот. – Леса да подлески.
– Дичи много луговой, птицы! – добавил Атей, молодой парень, у которого за спиной висел простенький лук и два колчана деревянных стрел.
– В лесах много добра! – отозвался третий – Еленя, парень ещё моложе Атея. На голове у него была берестовая шапочка с полями. – По осени грибов много есть. Мхов и трав разных на лекарства.
Тут Елене прилетел подзатыльник от его отца Навоя. Берестовая шапочка слетела с головы в лужу.
– Не тебя кликали! – грозно сказал ему Навой, а потом обратился к рыцарям:
– Руины здесь есть. Вот за леском этим, – он указал вперёд, на темнеющую у горизонта полосу деревьев. Кер, ты бывал там по промыслу.
– А то! – ответил крестьянин Кер. – Мы с Атеем прошлой весной там на косулю ходили. Да, есть руины. Их уже тогда какие-то пришлые облюбовали. Не знаю откуда. Мирные люди. Мы у них воды брали. Говорили, что, мол, на следующую осень приходите торговать. Обещались платить царскими деньгами. Вот мы с Молнезаром прихватили с собою сорок, – он показал на объёмную связку соболиных шкур, свисающих с его лошади. Авось поблизости будем? Или на обратном пути, как деток воротим, заскочим к пришлым и поторгуемся.
«Вот значит оно как, – подумал Ломпатри. – Выходит, крестьяне уверены в успехе нашего похода настолько, что не прочь и поторговать между делом. А я думал в Дербенах дела хуже некуда. Как ловко они всё-таки разжалобили меня своим плачем!»
Остаток дня, Ломпатри не проронил ни слова. За время его странствий он выполнял разную работу, но вот охранять крестьян, идущих на ярмарку, ему ещё не приходилось. Сейчас он мог бы скакать по южным лугам Дербен, где синие цветы и травы уже превратились в сухой, жёсткий, серый ковёр, рассыпающийся в пыль под копытами резвых лошадей. Он ехал бы домой, в свой замок. Но не в последний раз Белого Единорога мучили сомнения относительно дербенского начинания.
Когда они вышли из затопленной низины к березняку, уже начало смеркаться. Здесь, на меже, решили заночевать. Лагерь поставили быстро: семеро крестьян под руководством Воськи в миг установили красную палатку Ломпатри и развели костёр. Рыцарь и глазом моргнуть не успел, как оказался в тепле. Лёжа на шкурах в своём красном шатре, слушая возню крестьян снаружи и жуя кусок солонины, Ломпатри вспомнил охоту на своей родине, когда его слуги, точно так же как и дербенские крестьяне, в мгновение ока ставили палатки, разжигали огонь, расставляли деревянные стулья и насаживали на вертел свежую дичь. Не мешкая, Ломпатри передал командование Вандегрифу и погрузился в грёзы о родине.
Первым делом черноволосый рыцарь выставил часовых и послал Закича с Навоем вглубь березняка в дозор.
– Ну что, солдат, послали нас в самую тьму тусветную, – сказал Закич, когда они с Навоем отошли от лагеря настолько, что ни костра не стало видно, ни крестьян слышно.
– Тьма тьмою, да токмо не тусветная, – ответил Навой, пытаясь разглядеть хоть что-то дальше вытянутой руки.
– Благодать-то какая! – вздохнул Закич, глядя вверх, где в сети голых веток, теснилось тёмно-синее небо, испещрённое голубоватыми звёздами.
