Все замолчали. Холодный ветер надул стены шатра. Гвадемальд и Карий переглянулись. Рыцарям стало не по себе от такого заявления собрата. Черноволосый Вандегриф хмуро смотрел на окружающих. Если бы кто из них заметил сейчас взгляд этого рыцаря, всё кончилось бы плохо, ибо взгляд этот явно задевал честь и достоинство тех, на кого был обращён. Ломпатри, похлопал Молнезара по груди и тот отошёл к своим товарищам. Белый Единорог прокашлялся, подошёл совсем близко к рыцарю Марнло и положил перед ним на стол влажный, измятый пергамент. Марнло удивлённо глянул на невзрачный документ. Не без брезгливости он осторожно взял его кончиками пальцев, повернул к ближайшей лампаде и, прищурившись, стал читать. Читал он долго, ведь некоторые слова стало совсем не разобрать: где-то поработала вода, а часть текста и вовсе стёрлось о холодный металл кирасы. Внезапно прищур старика сменился удивлённым взглядом. Рыцарь Марнло аж весь встрепенулся. Он расправил свою правую ладонь, и положил на неё дряхлый пергамент, будто бы это не документ, а беззащитное живое существо, за которое он ответственен. Медленно и аккуратно он пронёс на ладони документ до стола и с трепетом опустил его на белую скатерть. Потом, он ещё некоторое время держал руки над пергаментом, будто бы защищая его от ветра, непогоды, своего дыхания и от всего, что могло бы ему навредить.
– Никогда в жизни я так не позорился, – прошептал Марнло, глядя выпученными глазами на приказ короля Хорада о помиловании Ломпатри. – Что же мне теперь делать, господа?
Рыцарь Марнло, проживший в столичном городе всю жизнь и научившийся надевать на себя любые маски, в этот раз говорил искренне.
– Встаньте, господин, – сказал Ломпатри то ли приказывая, то ли прося. Марнло поднялся, но руки его так и остались перед ним, будто бы на них наложили чары. Все рыцари поняли, что сейчас Ломпатри вызовет Марнло на поединок чести. Но Белый Единорог крепко обнял вирфалийского рыцаря и что-то прошептал тому на ухо.
Всё это время рыцарь Овиан Кери, сюзерен брата Лорни, сидел в углу и наблюдал за происходящим молча. Он тайно хотел подвести разговор к теме загадочного убийства рыцаря Гастия, которое его сильно волновало с тех пор, как он узнал об этой истории. Теперь же, после появления этого документа, возможность обсудить этот щепетильный вопрос испарилась. «Как же у него это получается? – думал Овиан, – Мало того, что на поле боя он непобедим, так ещё и переговоры ведёт – комар носа не подточит. Сейчас он один-одинёшенек, вдалеке от своих союзников. Но что бы случилось, если бы он стал просить рыцарей Атарии, Вирфалии и Варалусии отречься от своих королей и встать под его знамёна? Какую бы силу он собрал? И что бы стало с Троецарствием, будь у Белого Единорога могучее войско?»
– Дорогой мой господин Ломпатри, – начал Гвадемальд, прервав тем самым ход мысли Овиана Кери, – Исакий, захвативший форт «Врата», сказал что-то Байсену, и тот предпочёл смерть жизни. Я страшусь того, что этот колдун знает ключ к сердцу каждого человека. Говорить с ним, всё равно что говорить со своей смертью. Я не могу ни просить вас быть моим переговорщиком, ни позволить вам этого: вы слишком дороги мне.
– Интересно, что же такого может сказать мне этот Великий Господин, что я тут же побегу и сигану в пропасть? – заулыбавшись, спросил Ломпатри. – Неужели он сообщит мне, что завтра поутру, заглянув под одеяло, я увижу, растущий там гриб вместо кое-чего поважнее?
Рыцарь Карий загоготал так, что у всех заложило уши. Остальные засмеялись уже не столько от шутки Ломпатри, сколько от заразного смеха рыцаря из Вакскии.
– В моём возрасте надо радоваться тому, что там вообще что-то растёт, пусть даже это и гриб! – добавил Ломпатри. Это напрочь убило простецкого Кария, который схватился за живот, согнулся и опёрся об стол, чтобы устоять на ногах. Смеялись и остальные. Нуониэль единственный не поддался всеобщему веселью. Он опустил глаза, как бы сожалея, что не может порадоваться так же как остальные. Взглянув на Чиджея, Тимбер Линггер надеялся на поддержку, но фей улыбался из-под своего грязного капюшона. Тимберу стало грустно, и он тихо сделал шаг назад к выходу. Незаметно для других он вышел из палатки. Да, ситуация серьёзная, и надо принимать важные решения. Однако нуониэль понимал, что смех этих людей и улыбка фея – это, возможно, единственный их якорь в этом море тьмы, вздымающем свои мёртвые волны в надвигающемся шквале. Возможно, много лет назад именно смех и помешал злу уничтожить людей так, как оно уничтожило фей? Тимбер Линггер не мог сказать наверняка, ведь он уже давно потерял способность радоваться жизни так, как может радоваться только тот, у кого ничего нет, и кто танцует бессмысленный танец, пока на него с ночного неба смотрят далёкие голубые звёзды. Смеётся и танцует, ибо в этом, может быть, больше смысла, чем в любом ином деянии маленького существа, на маленькой планете, среди бескрайнего мрака вселенной. Возможно, ему снова надо научиться радоваться?
