Йоки не ответил. Он улыбнулся ещё шире и снова приложил указательный палец к губам. Песня зазвучала тише, но Лорни показалось, что она звучит громче. Снег побелел настолько, что горные хребты исчезли из виду, а глаза защипало. Непонятно как Лорни понял, что теперь Йоки должен идти. Говорить с другом стало теперь нельзя. Лорни почувствовал, что в этот момент расставания надо бы испытать грусть, но вот ни грусти, ни сожаления он не почувствовал. Во время этого прощания разрешалось испытывать только радость. И Лорни её испытал. Даже не потому что должен был по велению кого-то, а потому что сам так хотел. Всё происходящее он делал правильно не потому что следовал правилам, а потому что эти правила пропитали его естество, душу и разум. Он ощутил правила в себе и следуя им, не чувствовал ни малейшего напряжения или скованности, безволия или гнёта. Скиталец сделал шаг назад, и пелена поющего снега скрыла за собою фигуру того, кто некогда являлся странным парнем из Степков, а теперь стал белым, почти прозрачным. Стал кем-то, кто понимает гораздо больше всех магов, жрецов, рыцарей, звездочётов и тхеоклеменов вместе взятых. Лорни закрыл глаза и направился в лагерь. Он шёл, не видя дороги, но слыша ту песню, что пело всё вокруг. Его душа радовалась тому, что и он может петь, не прилагая усилий, и его голос сольётся с голосами снега, гор, небес и ветра. Добравшись до палатки, он снова опустился на лежанку и заснул уже совершенно другим спокойным, умиротворённым человеком. И стоило ему только провалиться в сон, как кто-то разбудил его, грубо тряся за плечо.
– Ну ты дрыхнуть, дядя Лорни! – воскликнул Молнезар, когда скиталец открыл глаза. – Сейчас начнётся!
Глянув в дырочку на стене палатки, Лорни увидел, что лагерь поглотила ночь. Одинокие огоньки факелов и костров разрезали мрак жёлто-оранжевыми пятнами. Что-то зловещее витало над плато. Лорни сразу почувствовал это – Гранёная Луна на безоблачном небе среди голубоватых звёзд. Люди ждали команды, а те, кто командовал, ждали нужного момента.
Гвадемальд и Ломпатри поправляли друг на друге доспехи, подтягивая стёжки и хлопая по наручам и зерцалам.
– Похоже, всё, – сказал Гвадемальд, ещё раз проверив застёжки на зерцале своего друга. – Новые кожаные ремни держат на славу!
– В кой-то веки снаряжение в полном порядке! – заметил Ломпатри, поправляя шлем. Рыцарь облачился в свою начищенную до блеска кирасу, надетую поверх лёгкой кольчуги. Ноги защищали сапоги с железными вставками и толстые кожаные штаны с защитой. На руках у рыцаря были надеты кольчужные рукавицы. Щит с гарцующим белым единорогом сиял новой оковкой. Пришла пора отправляться на бой. Рыцари напоследок присели помолчать. Оба в латах, со щитами и с оружием на поясах, они ещё раз глянули друг на друга.
– Знаете что, господин Ломпатри, – заговорил Гвадемальд. – Позволю себе заметить, что господин Гастий та ещё заноза в заднице.
– Хм! – удивился Ломпатри. Рыцарь задумался, а потом повернулся к своему другу и ответил:
– Возможно, мне не стоить об этом говорить, господин Гвадемальд, но господин Гастий и впрямь показался мне настоящей канальей.
– Полный придурок, простите за прямоту, – добавил Гвадемальд.
– Наглец, смею заметить.
– Кошмарный невежа!
–Засранец! – подытожил атариец.
– Согласен с вами, господин Ломпатри, – сказал Гвадемальд и с облегчением вздохнул.
– Что ж! Пойдём, посмотрим, что там, – поднимаясь, сказал Ломпатри, расправил плечи, порычал, потоптался на месте и вышел из палатки в ночь.
Снаружи казалось, что лагерь спит. Только пара часовых с факелами бродили по тропинкам, а у шатра главнокомандующего тихо стояли Воська и Закич. Без факелов и зонтов они встретили своего командира. Дождавшись, когда часовые отойдут подальше, троица не спеша отправилась к форту.
