Если Аштон без проблем понуждал Рудольфа двигаться так, как ему хотелось, то в обхождении с ним хореограф испытывал неуверенность. Работая вместе годами, Аштон и Фонтейн научились чувствовать и угадывать намерения друг друга. А Рудольф требовал, чтобы ему детально показывали каждое движение, прежде чем он начинал самостоятельно импровизировать. И если Нинетт де Валуа приказывать позволял ее высокий пост, то чудаковатый и мягкий Аштон предпочитал делегировать свои «командные полномочия» другим, не вынося никакой конфронтации. «Он не ругался и не враждовал, – рассказывал Сомс, друживший с ним сорок лет. – Фред был воспитан в общинном духе и не привык делать вещи, которые Руди, в силу своего воспитания, считал абсолютно нормальными. Фреда подчас раздражали его сибирские манеры».
Когда на одной из репетиций Рудольф потребовал от дирижера Джона Ланчбери замедлить темп, тот обернулся к Аштону (как он обычно апеллировал к де Валуа). Ланчбери рассчитывал, что хореограф приструнит танцовщика, а в ответ услышал другое: «Ох, Джек, разберитесь сами, дорогой, разберитесь». И, драматически взмахнув рукой, словно отгоняя проблему, Аштон поспешил выйти из репетиционного зала – покурить.
Между тем у его хорошего друга Сесила Битона возникли неурядицы с костюмами, которые он создал для нового балета. Битон украсил большинство нарядов Фонтейн красными камелиями. Но балерина не только постеснялась их надевать, но и заявила, что ее «скромность» не позволяет ей объяснить причину отказа[191]. Марго настояла, чтобы красные камелии заменили белыми цветами. Битон пошел ей навстречу. Но придуманная им шляпка тоже была отвергнута. «Я чуть не поссорился с ней», – записал декоратор в своем дневнике. Рудольф оказался еще привередливее и отказался надеть созданный Битоном фрак – длинные фалды делали его похожим на официанта и перерезали линию ног. Схватив ножницы, Рудольф укоротил костюм сообразно своим собственным представлениям и пропорциям[192]. Пронюхавшая о распрях из-за костюмов «Дейли экспресс» раздула целую историю, от чего Рудольф разозлился еще больше. В итоге на генеральной репетиции грянула буря. В письме к Битону, работавшему в тот момент в Голливуде над мюзиклом «Моя прекрасная леди» (за который он потом удостоился «Оскара»), заведующий пресс-службой Королевского балета так описал эту сцену:
