Они тут же отправились сквозь снегопад на Пелэм-Плейс, где два месяца назад Битон принимал за завтраком королеву-мать (самый удачный ход в его светской карьере). На том приеме присутствовали и менее крупные светила – Дама Эдит Ситуэлл, Трумэн Капоте, Фредерик Аштон. Однако Нуреев относился к Битону прохладно; возможно, подозревал, что тот поглядывал на него свысока, под стать его петербургским соученикам. Битон и правда посмеивался над артистом в своем дневнике, описывая «жуткий маленький потрескавшийся белый чемоданчик из кожзаменителя», «грязную зимнюю одежду» и «поношенное пальто с искусственным мехом». Как бы там ни было, в такси Рудольф даже не попытался завязать с ним разговор – ни из вежливости, ни из других побуждений. «Я только изредка, – вспоминал потом Битон, – отпускал шутки, заставлявшие его, почти против воли, обнажать свои длинные и довольно желтые зубы». Битон часами рассматривал Нуреева в объектив фотоаппарата, но, разглядев его совсем рядом в машине, заметил: «…его лицо, уже морщинистое в 23 года, больше не кажется юным, когда он смеется. Улыбка делает его совсем другим человеком, довольно светским, городским, искушенным зрелым мужчиной».
Заехав к Битону, только чтобы посмотреть свои фотографии, Рудольф обидел хозяина тем, что не поприветствовал его дворецкого и не восхитился его гостиной, которая в тот холодный зимний день благоухала сиренью и обогревалась пылающим камином. Когда гость пожаловался на усталость, Битон, отчаянно желая ему угодить, быстро расстелил на полу матрас. Разлегшись на нем перед очагом, Нуреев стал похож на изнеженного раджу. Попеременно запивая виски или чаем то бриошь, то бутерброд с маслом, он словно через силу рассматривал свои портреты, отбрасывая те, что посчитал негожими, откладывая в сторону те, что ему понравились, и тыча пальцем в остальные с вопросом: «А с этим что вы будете делать?» Он ни разу не проявил энтузиазма, только посоветовал Битону снимать его больше на сцене, во время спектаклей. «Это все портреты, – поморщился он. – Как танцовщик, я люблю лишь снимки в полный рост». Нуреев вовсе не подразумевал, что ему хотелось видеть больше своего тела, сообразил Битон. Он лишь считал себя танцовщиком и потому хотел, чтобы его запечатлевали на сцене в движении, а не в статичном положении. Но ответил Битон гостю туманно, и тот исподволь бросил на него подозрительный взгляд – уже слишком хорошо знакомый хозяину. Именно такой взгляд кидала на него Гарбо, по чьей милости он достаточно настрадался за время их романа, который то прерывался, то возобновлялся вновь[193]. «Мне не нравится этот ее взгляд, – поверил своему дневнику Битон. – Но его взгляд я ненавижу. Он во многих отношениях напоминал мне Грету. Та же дикая, неукротимая гениальность, неумение приспосабливаться. Только Грета утонченная, чуткая и не лишена человечности, хотя и крайне эгоцентрична. А у него нет ни жалости, ни дела до остальных. Он беспощаден и говорит: «Я бы не возражал, если бы все умерли». Меня не покидало стойкое ощущение, будто я привел в дом лесного зверя. И все время казалось, что он в любой момент может яростно раскидать мебель, перевернуть столы и кресла и разнести весь дом в щепки. Это было довольно опасно».
Возможно, Битон все сильно преувеличил, поскольку Рудольф просто «кивал, клацал зубами, вращал глазами и показал, что ему знакомо значение слова «louche»[194], когда Сесил привел его в свою спальню в красных тонах с японскими подушками. Гость явно заподозрил, что Битон надумал его соблазнить, но никак на это не отреагировал. «Я не понимаю Нуреева. Что за сексуальную жизнь он ведет? – написал вскоре Битону Трумэн Капоте. – У него любовь с Эриком Бруном? Лично я считаю его (Н.) омерзительным. Но тогда мы не пришли к согласию по этому вопросу [что считать привлекательностью]».
Единственной вещью в доме Битона, вызвавшей у Нуреева интерес, стала книга по астрологии (его новому увлечению). Пролистав ее до знака Рыб, Рудольф приятно удивился тому, что Шопен родился под одним знаком с ним, и даже зачитал вслух отличительные черты Рыб: «Меланхоличные, несчастные, трудно ладят с людьми. Сами себе – худшие враги». Незадолго до визита к Битону танцовщик начал носить на шее золотой медальон с изображением Рыб.
«А давайте посмотрим теперь октябрь»[195], – предложил вдруг Рудольф. Мысленно он все время обращался к Эрику, однако Битон не усмотрел связи.
Правда, потом у них зашел разговор об Австралии, и они в «завуалированной форме» заговорили о Бруне. Но когда Битон предположил, что поездка Рудольфа прошла «чудесно», тот в ответ бросил, что не заработал в Австралии ни гроша, да и получить визу было трудно. «Люди в аэропорту уже довольно хорошо меня знают, но всячески затрудняли посадку в самолет». Будь у него выбор, заявил Рудольф, он предпочел бы жить во Франции или, может, в Скандинавии.
