Невзирая на воспаление сустава, откладывать дебют Нуреев не стал. За три часа до поднятия занавеса он вдруг явился в Оперный театр, полный решимости танцевать даже с болью и лихорадкой. И вот что удивительно! В этом тонком спектакле Рудольф почти сошел за англичанина. Но, учитывая свойственную ему «инаковость» и способность привлекать внимание, даже сохраняя неподвижность, вряд ли стоило рассчитывать, что он полностью растворится в коллективной работе. «Что бы он ни танцевал, он мог быть только Рудольфом, танцующим как Рудольф», – признал Сомс, известный своей неисправимой резкостью и жесткостью по отношению к коллегам. Тем не менее Аштон больше не занимал Рудольфа в «Симфонических вариациях». По свидетельству Сомса, хореограф остался недоволен его исполнением. И в рецензии для «Гардиан» (в целом благоприятной) Джеймс Монахан подчеркнул, что «ни его жилистые руки Корсара, ни сценический облик, одновременно кошачий и романтический, не сравнятся со сдержанным британским величием Майкла Сомса». Вызывал вопросы и эмоциональный подход Нуреева к музыке, резко контрастировавший с более объективным, мерным подходом британца. Музыкальность Рудольфа заключалась не в способности «выполнять движения в соответствии с ритмом, – указал Джон Персиваль, – а в улавливании тональности и формы целой музыкальной фразы».
К концу сезона было практически невозможно открыть какую-нибудь газету и не прочитать в ней о Нурееве. Его воспалившаяся рука и выступление невзирая на это, его любимое блюдо (тушеное мясо), его знак по гороскопу – все эти темы освещались неукоснительно, и в подробностях. Подключилась даже Би-би-си, сообщившая о том, как зрители забросали сцену тысячами цветов, когда Рудольф и Фонтейн выступлением в «Корсаре» закрыли сезон Королевского балета.
Шумиха была значительной, и, когда Нуреев отправился в апреле в Нью-Йорк – в первый для него гастрольный тур с Королевским балетом, – американская публика уже изнывала от нетерпения. Труппа открывала гастроли в «Метрополитен-опера», на сцене, видевшей потрясающий американский дебют Фонтейн в 1949 году. «Это был немыслимый успех!» – вспоминала она. В том же году «Тайм» и «Ньюсуик» одновременно разместили материалы о ней на своих обложках – Марго стала первой фигурой в мире балета, появившейся на обложках обоих журналов. На этот раз все взоры были сфокусированы на ее более молодом партнере, чья автобиография, в избытке сдобренная потрясающими черно-белыми фотографиями Ричарда Аведона, поступила в продажу в Америке на той же неделе, когда стартовали гастроли Королевского балета. Обложку книги украшал парящий в воздухе Нуреев в черном трико; заднюю обложку занимал менее традиционный, портретный снимок: по-мальчишески насмешливый Рудольф в белой рубашке с открытой шеей – одни скулы и ямочки, сверкающие под густыми, пушистыми бровями глаза и пухлые губы, растянутые в ухмылке. Назвать это лицо идеальным не позволял лишь заметный детский шрам на верхней губе.
Нью-йоркской публике уже довелось познакомиться с Нуреевым, правда, бегло – он выступал на сцене в Бруклине и в телевизионной программе «Белл телефон ауэр». Теперь ей предстояло увидеть Рудольфа с Фонтейн в нескольких полномасштабных балетах. Гастрольный сезон Королевского балета открывался под непрерывный рекламный огонь; «Ньюсуик» провозгласил их «самым прославленным балетным дуэтом». И все же в вечер открытия партию принца Флоримунда в паре с Фонтейн – принцессой Авророй исполнял не Нуреев, а Дэвид Блэр. Нуреев танцевал в третьем акте Голубую птицу, которая никогда не была его лучшей ролью[196]. Памятуя о его статусе приглашенного артиста, Нинетт де Валуа не рискнула сразу уступить ему приоритетное внимание, в ущерб своим танцовщикам. Но пресса не колебалась. «Ему оказывали внимание, совершенно непропорциональное его значению для труппы, – посетовал один обозреватель со стажем. – Такое впечатление, будто метеор затмил Луну, планеты и восходящие звезды».
