Но ничего так не хотелось Рудольфу, как более постоянного общения с Эриком, которого он упорно считал самым важным человеком в своей жизни. «Мой датский друг Эрик Брун, величайший танцовщик в мире, помог мне больше, чем я могу выразить словами, – заявил он в ту весну обозревательнице “Дейли мейл”, Энн Скотт-Джеймс. – В этом человеке я нуждаюсь больше всего». Это признание не относилось к числу тех откровенных комментариев, которые привык отпускать Рудольф, особенно при контакте с репортерами. Скотт-Джеймс ненароком застала его в нетипичном, экспансивном настроении. Она планировала пообщаться с ним после спектакля, за ужином в «Мирабели». Но Рудольфа в его претенциозном одеянии – плотно облегающих черных брюках, высоких кожаных сапогах, белой кожаной куртке и шапочке апаш – отказались впустить в изысканный ресторан в Мейфэре. Наряд Нуреева предвосхитил ту моду на стиляг, которая в следующем десятилетии поставила Лондон в эпицентр взрыва, сотрясшего мир моды. А тогда, не допущенный в «Мирабель», Рудольф предложил журналистке пойти в дорогой ночной кабачок в Найтсбридже, куда он порою захаживал. И там Скотт-Джеймс попыталась разговорить его о доме. «Я редко думаю о своей семье и о прошлом, – поправил ее Рудольф, попивая “Негрони”. – Я люблю свою мать, я иногда беседую с ней по телефону и очень сожалею, что больше не могу снабжать ее деньгами. Но прежняя жизнь для меня мало значит, и я отгоняю от себя такие мысли. …Россия стала для меня слишком маленькой. Я никому и ничему не принадлежу… Если мне чего и недостает, так это искренности русских людей. Они делают друг для друга больше, чем люди на Западе. Я считаю Запад чересчур искушенным. Тут полно шарлатанов, – при этих словах Нуреев презрительно поморщился. – Я не ощущаю себя здесь одиноким, – продолжил артист, – потому что не нуждаюсь в людях. Я в них никогда не нуждался… Временами я даже ненавижу людей – не отдельных личностей, а людей в целом, особенно публику». Рудольф злился на себя в тот вечер. Из-за того, что «паршиво» оттанцевал в «Маргарите и Армане», объяснил он Скотт-Джеймс. «Да, конечно, нас вызывали на поклон, забрасывали цветами, публика безумствовала, но я считаю, что был ужасен».
Склонный ставить перед собой сложные задачи и находя особое удовольствие в преодолении трудностей, Нуреев продолжал примерять на себя разнообразные маски. В Кировском театре он радовался двум новым ролям за год. А тут, только за одну эту зиму, Рудольф между выступлениями в Королевском балете и «Американ балле тиэтр» исполнил еще шесть партий. Среди них была роль Этеокла, одного из воинственных сыновей Эдипа и Иокасты в «Антигоне» Джона Кранко, и главная мужская партия в «Развлечениях» – бессюжетном балете Кеннета Макмиллана. В обоих спектаклях Нуреев особо не выделялся, скорее, был просто членом ансамбля.
Если не считать «Тему с вариациями», основанную на принципах Петипа, а значит, и на знакомой ему традиции, в «Развлечениях» Рудольф впервые столкнулся с проблемой исполнения «абстрактной» роли, лишенной истории и характера и зависевшей «от новой стилистики выразительности, складывавшейся по преимуществу из простых танцевальных движений тела в пространстве». В Кировском Нуреева учили самовыражению на сцене через создание собственного образа заданного персонажа; теперь ему предстояло научиться выражать свое «я» посредством одних движений.
Несмотря на то что Рудольфу не удалось произвести резонансное впечатление в ролях, созданных для тел и чувств, отличных от его собственных, станцевал он их тем не менее замечательно. Дольше всего вспоминали его дебют в «Симфонических вариациях». Стандартный образчик британского стиля, этот балет был неотъемлемой составляющей аштоновского репертуара – лирический, сдержанный, тонкий, обманчиво простой. Еще одна постановка, в которой ставка делалась на «командную работу». Рудольфу дали партию, созданную для Майкла Сомса – роль «мученика», по выражению Дональда Маклири, также танцевавшего ее. «Там всего шесть человек, – пояснил Маклири. – И ты вообще не покидаешь сцены, а Рудольф к такому не привык».
