кровью. В голове опять зашумела боль, в тело вернулась дрожь. Он с трудом отдышался и
собрался подняться, как вдруг из заснеженных кустов прямо на него выскочила жуткая
тварь. Кабан-мутант со здоровенными кривыми клыками и ненормально короткими
лапами злобно сипел, не сводя с него налитых кровью глаз, отбрасывая копытами снег.
Похоже, тварь уже решила, кого из людей убьет первым.
— Уходи! — негромко произнес старец, привлекая к себе внимание кабана. —
Ступай восвояси!
Он слегка ударил острием посоха в снег для большей убедительности. Но мутант
отреагировал на это по-своему. Кабан злобно завизжал, оскалил клыки и приготовился к
атаке.
— Как знаешь, — невозмутимо изрёк старик. — Всяк сам творит свою судьбу. Ты
выбрал.
Кабан ринулся в бой, и в тот же миг ближайшие кусты взорвались фонтаном
обледеневших обломков и снежных комьев. Раздался оглушительный рев, и огромный
черный таран в мгновение ока сшиб бегущего кабана, подминая его под себя и снося куда-
то в сторону. Громко захрустели ломающиеся кости, и истошный предсмертный визг
оборвался на высокой ноте. Майк судорожным рывком развернулся к месту событий и
увидел изломанную кабанью туту, лежащую у ног бурого медведя ужасающих размеров.
Косматый великан поднялся на задние лапы, возносясь ввысь на добрых три с половиной
метра, и громогласно взревел, сообщая заснеженному лесу о своей победе. Стайка птиц,
взволнованно кружащих над верхушками покрытых снежными шапками деревьев,
испуганно шарахнулась прочь. Майк захотел последовать их примеру и бросился бежать,
но тут же провалился по пояс в глубокий снег.
— Не бойся, — успокоил его старец. — Вылезай оттуда и иди сюда. Поторопись,
сознание скоро вновь покинет тебя. — Он как ни в чем не бывало направился к огромному
медведю, с треском отдирающему от кабаньей туши куски плоти.
Медведь покосился на него, толкнул мордой добычу и негромко зарычал, не
переставая жевать.
— Молодец, Михайло Потапыч! Силён, силён! — Старик ласково потрепал
монстра по громадной голове шириной с его собственную спину. — Чистая победа, не
спорю.
Жующий монстр довольно заурчал, потерся исполинским лбом о плечо старика и
завилял едва заметным хвостом. Старец почесал монстра за ухом и заявил, недовольно
глядя на замершего в сугробе Майка:
— Потом перекусишь, Михайло Потапыч, сейчас нам должно в скуф возвращаться
да гостя нашего целителям передать. Давай-ка приторочим добычу твою, да пойдем его из
сугроба доставать. Сам он нейдет, видать, совсем туго соображать стал, зову — не
шелохнется! А теперь уж и время у него вышло.
Старик пошарил рукой по медвежьей спине, извлек из густой длинной шерсти что-
то наподобие уздечки, но дальнейшего Майк увидеть не смог. В мозг вновь острыми
иглами впилась жуткая боль, тело затрясло судорогой, и он упал, проваливаясь в грязную
вату наполненного страданиями беспамятства.
Сколько времени он провел без сознания, понять было невозможно. В какой-то миг
боль стала уходить, сменяясь безмерной усталостью и разбитостью, и мучительное
забытьё перешло в сон. Спал он долго, но жуткие кошмары скованного кровавым льдом,
перевернутого вездехода не посещали его. Каждый раз, когда в сознании вспыхивали
картины бескрайней заснеженной пустоши, некая невидимая сила словно отметала их
прочь, и вместо крови и разорванных тел Майк видел бесконечный заснеженный лес,
тянущийся во все стороны. В том лесу отсутствовали кровожадные мутанты, переливчато
звучали птичьи трели, было тепло и светло. И ещё там был ветер, легкий, шелестящий и
совсем невидимый, словно потревоженные им снежные шапки сами сползали с покрытых
ажурными ледяными кристаллами ветвей деревьев. Ветром Майку немного закладывало
уши, из-за чего барабанные перепонки тихо гудели, выдавая сознанию замысловатые
слуховые галлюцинации. Как будто тихий, ускользающе эфемерный женский голос
являлся частью этого странного ветра, нашептывая на непонятном языке понятные слова,
смысла в которых Майк не находил.
«На синем море... на белом камне... сидели... три сестры...» — тихо гудел в ушах
порыв ветра.
«Батюшка Огнебог... ты всем Огням Огонь... ты всем Богам Бог...» — вторил ему
шелест осыпающегося с исполинских сосен снега.
Сон вновь окутывал его, и заснеженная тайга неслась дальше, словно под крылом
челнока.
— Дарьяна, как наш гость? — сквозь истончающуюся дремоту пробились слова на
чужом языке, но их содержание оказалось для Майка вполне понятным, как тогда, в лесу,
со стариком и совершенно жутким медведем. Тяжёлый бас, видимо, принадлежал
крупному мужчине.
—- Ещё четыре дня надобно, — негромко произнес совсем рядом тот самый
женский голос, что витал в его сне внутри ветра. — Непросто басурманина исцелять.
Образы Крови чужие, уж больно слабые, откликаются плохо, выздоровление идет
медленно. Покуда нельзя его будить, пусть спит.
