криками птиц. Княжне казалось, - раскрой ставни, и сама полетишь, - куда хочешь, хоть на
восход, хоть на закат.
-Да откуда? Опекун твой, Матвей Федорович, видел – они оба в Ливонии сейчас, –
вздохнула Марфа.
Похоронив, - в закрытом гробу, - Ефимью и детей, дождавшись девятин, брат ушел из дома.
Он был босой, без оружия, в одном кафтане.
Марфа, посмотрев на его черное, мрачное лицо, только перекрестилась и сказала: «Храни
тебя Господь». Он вернулся еще до Покрова – похудевший, с коротко стрижеными волосами,
молчаливый.
Вельяминова пыталась спросить, - где он был, но услышала только: «Все равно - нет мне
прощения, Марфа».
Он съездил к государю, и после праздника отправился в Ливонию. «Пока не убьют, - сказал
он ей на прощание.
-Матвей, - начала, было, Марфа, но брат прервал ее: «Духовную я написал, по ней все тебе
и твоим детям отходит, - Федосье и будущим».
-Да может еще…, - она посмотрела в карие, наполненные болью глаза Матвея и вдруг
прижала его к себе: «Воюй с честью, Матвей Вельяминов».
-Постараюсь вспомнить, что это такое, - горько ответил ей брат тогда.
-А правда, что герцогу тридцать лет? – широко раскрыла глаза Маша. «Он же старый такой!»
-Ну,- Марфа привлекла к себе девочку, - «это тебе сейчас так кажется. Пошли, полдничать
будем, а потом – заниматься».
Иван Васильевич тогда сказал ей: «Сколь бы мы Ливонию не воевали, однако для Европы
будет лучше, ежели там кто ихний сидеть будет.
Магнус – он сын короля датского, однако же, и нам покорен, а что Машка ему женой станет,
так оно и лучше – все ж правнучка Ивана Великого, сыновья ее завсегда с нами останутся».
-Так что же, государь, прямо сейчас венчать ее? – спросила Марфа. «Ребенок же еще».
-Да нет, конечно, - улыбнулся Иван. «Как в возраст войдет, так и повенчаем, а ты, боярыня,
пока присмотри за ней – ну там, языкам обучи немного, обхождению хорошему, - тебя ж
матушка покойница тоже так воспитывала».
-Да,- медленно сказала Марфа и опустила голову перед ним, - низко, чтобы не видеть
смеющихся, хищных глаз.
Когда они с княжной вошли в трапезную, Феодосия уже сидела за столом. Девочка слезла с
лавки и поклонилась – сначала матери, а потом – Маше Старицкой.
-Матушка, - спросила Феодосия, которой недавно исполнилось три года, - Маше со мной
потом поиграть можно?
-Можно, - улыбнулась Марфа. «А ты прочитала, что я тебе велела?».
Федосья потянула к себе лежавшее на столе Евангелие и медленно, по слогам, прочла
начало Евангелия от Иоанна:
В начале бе слово, и слово бе к богу, и бог бе слово. Сей бе искони к богу: вся тем быша, и
без него ничтоже бысть, еже бысть. В том живот бе, и живот бе свет человеком: и свет во
тме светится, и тма его не объят. Бысть человек послан от бога, имя ему Иоанн.
-Государя тоже так зовут, - сказал ребенок тихо, распахнув мерцающие зеленые глаза. «А
что, свет тьмы сильнее, матушка?»
-Сильнее, Феодосия, - медленно ответила ей мать и перекрестилась.
Иван Васильевич хотел послать подарки невесте еще до Великого Поста, но Марфа
отговорилась – кладовые в обеих городских усадьбах, - и на Воздвиженке, и в старой
воронцовской, на Рождественке, были и так доверху забиты, еще поклажа туда бы попросту
не влезла.
-Ну, тогда здесь смотри, Марфа Федоровна, - усмехнулся царь, вводя ее в большую
кремлевскую палату. И на Москве, и в Александровой слободе строили сейчас для будущей
царицы отдельные дворцы – в московском тереме была своя церковь и даже висячий сад.
Иван, открывая сундуки, показывал ей драгоценные ткани, меха, ожерелья, перстни и кольца
– без числа.
-Государь, - вдруг спросила Марфа, когда глаза ее уже болели от блеска золота, - а с
Федосьей-то моей что будет? При мне ее оставишь, али опекунов назначишь?
Иван Васильевич усмехнулся, поглаживая холеную, рыжеватую, с пробивающейся сединой
бороду. «Да нет, боярыня, дитя у матери я забирать не стану. Опять же, дочь твоя, как в
возраст войдет, пригодится мне – сама знаешь, зачем».
Марфа тогда ничего не сказала царю, а только низко поклонилась, но, вернувшись, домой,
на Воздвиженку, она зашла в палаты дочери, и легла рядом со спящей Феодосией – от
ребенка сладко пахло молоком, и Вельяминова, заставив себя не плакать, погладила дитя
по шелковистым косам.
Каждый раз, глядя на смуглую дочь – она была высокой для своего возраста, с чудными
миндалевидными глазами, - Марфа где-то там, в совсем далекой глубине души, жалела, что
не понесла от мужа.
-Вот так и получается, - горько думала она, глядя сейчас на тихо играющих в углу девочек, -
спасли мои батюшка с матушкой Петю, а семя их, как грозился государь, все равно
истребилось». Она покрутила на пальце царский дар – огромный изумруд, обрамленный
алмазами, и сказала: «Пойдем, Маша, заниматься».
Иван Васильевич посмотрел на бескрайнее московское небо и обернулся к гонцу из
Серпухова.
-Так что, говоришь, перебежчики обещают, будто этой весной хан крымский рать соберет? И
сколько ж у него под знамена встанет?
-Не токмо татары у него, государь, - поклонился гонец, - но и черкесы с ногайцами. Тысячи
тысяч, ежели не больше. Как степь просохнет, так и двинутся они на север.
