Старый их код они разгадали, но заговорщики меняли его, чуть ли не каждый месяц, и он,
мысленно застонав, подумал, что вот сейчас, когда он стоит у фонтана перед церковью
Санта-Мария-ин-Трастевере, откуда-то на север идут послания – и даже если их
перехватят, то прочитать все равно не смогут.
Если бы он мог, он бы выругался вслух. Там, в Лондоне, они, видимо, не очень
представляли себе, как ему опротивела Италия – за почти пять лет, что он тут провел. Даже
фрески и картины его уже не радовали.
Вместо того, чтобы преклонить колена в простой, скромной церкви, он вынужден был делать
вид, что молится на раззолоченные статуи, и подходить под благословение к кардиналам,
которых он сам, лично, покупал за деньги, что потом тратились на вино и шлюх.
Он сжал зубы и приказал себе: «Нельзя!» Не помогло. Он редко видел ее – но сейчас ему
отчаянно, до боли, хотелось просто коснуться ее руки.
Он вздохнул и повернул в узкую улицу, что поднималась на Яникульский холм.
Джованни был в конторе – считал что-то, не поднимая головы. Мужчина присел и пропустил
сквозь пальцы штуку фландрских кружев, что лежала на столе.
- Хороший рисунок, - безразлично сказал он. Темные глаза ди Амальфи чуть усмехнулись и
он, откинувшись на спинку кресла, потянулся.
- Да уж для кардинальских девок, поверь мне, плохих вещей не вожу.
- Кстати о Фландрии, - смуглая рука гостя все гладила кружево. «Придется мне опять туда
отправляться, и уже скоро».
Джованни ди Амальфи чуть присвистнул, но, по старой привычке, промолчал – человек, что
сидел перед ним, не любил лишних слов.
-Бумаги у тебя в порядке, - ди Амальфи вдруг посмотрел на того, кто сидел напротив и
спросил: «Что случилось?»
Мужчина помедлил и вдруг сказал:
- Я еду во Флоренцию сегодня вечером.
- Ты подумал? – осторожно спросил ди Амальфи. «Ты уверен, что Орсини там нет?».
- Все безопасно, он в Милане, вместе с Джакомо Бонкомпаньи.- усмехнулся синеглазый.
- Король Филипп, чтобы порадовать папу римского, назначил его незаконного сына
командовать войсками герцогства, только вот все равно не доверяют мальчику– Орсини
отправили за ним присматривать, - Джованни тоже улыбнулся.
- Надо нам, кстати, этого Джакомо не выпускать из виду – не нравятся мне заигрывания
Ватикана с ирландскими католиками, еще с первого восстания Десмонда, - сказал
англичанин.
- Думаешь, Бонкомпаньи может отправиться в Ирландию? – взглянул на него ди Амальфи.
«Есть одна девушка, говорят, он с ней спит, когда приезжает в Рим…».
- Нет, - поморщился гость. «Ты кардинальским девкам кружева продаешь, ты с ними о
политике и разговаривай. А меня уволь».
Ди Амальфи улыбнулся:
- Ладно, езжай во Флоренцию, только не нарвись там, на неприятности, прошу тебя.
- Постараюсь, - поднимаясь, сказал англичанин. «Просто понимаешь, Джованни, я ее уже три
месяца не видел – нет сил моих более». Он закрыл глаза, и мгновение постоял, не двигаясь.
«А оттуда – прямо во Фландрию, и неизвестно – на сколько, - продолжил он.
- Устал я, - так и не открывая глаз, вздохнул мужчина, и потер лицо.
- Ну, там тебя приласкают. А потом выпейте вина и спите, - ди Амальфи потрепал мужчину
по плечу. «Завтра будет новый день».
Когда мужчина вышел, резидент английской разведки в Риме, посмотрев ему вслед, вдруг
подумал: «Счастливый человек». Джованни закрыл на засов дверь конторы, и достал из
потайного ящика досье на Джакомо Бонкомпаньи.
Прочитав все, что ему было нужно, он, было, взял бумагу для шифровки, но вдруг отложил
перо, вспомнив свою Флоренцию.
Ему было восемнадцать, и он тогда впервые после смерти отца, от которого унаследовал
дело, поехал на север один. Он был рожден и воспитан здесь, в сердце Рима, хорошим
католиком, и никогда не думал, что может стать кем-то еще.
Хватило трех дней и одной проповеди Кальвина в соборе святого Петра
Тогда он так и не вернулся в Италию – ему казалось немыслимым покинуть все, что стало
для него родным. И ее тоже – белокурую, голубоглазую свою жену, с которой они
повенчались в той же церкви, где он впервые услышал слова, изменившие его
Его Флоренцией стал маленький, скромный дом на узкой улице, улыбка, с которой жена
Через два года он опустил ее тело в землю, - вместе с их новорожденным сыном, - и, после
похорон, уже вечером, глядя на серый простор воды, не зная, что ему делать дальше, он
услышал тихий голос, что окликал его по-французски, - с английским акцентом.
Он зажег свечу и начал писать. Закончив шифровку, он поднялся наверх, в комнаты, где жил,
один, - с тех пор, как приехал обратно в Рим, больше десяти лет назад, и, встав у окна,
посмотрел на пылающее закатом небо.
-Только бы у него все было хорошо,- вдруг сказал ди Амальфи. «Господи, правда, он это
заслужил».
