нужна компания». Женщина обернувшись, чуть раздвинув губы, посмотрела на него, - через
плечо, и медленно сказала: «Знаешь, чего я сейчас хочу?»
-О да, Мария, - ответил он, опускаясь на колени. «Знаю».
В опочивальне он уложил ее на кровать, и, взяв шаль, о чем-то подумал. «А, вот так. Давай-
ка, вытяни руки».
-Зачем? – удивленно спросила она, но подчинилась.
-А вот зачем, - он быстро и ловко привязал ее запястья к столбикам кровати.
Мария, покраснев, сказала: «Ну тогда уж и рот».
-Да ты с ума сошла, - он наклонился и поцеловал ее – долго. «Нет, я хочу все слышать,
carissima, от первого до последнего слова».
-Не уверена, что там будут слова, - еще успела простонать она, почувствовав, как
раскрывается ее тело – под первым же его прикосновением.
Потом Джованни тихо сказал, потянувшись к ней: «Еще не все, еще только самое начало».
Мария подняла кружащуюся, гудящую голову: «Так разве бывает?».
Мужчина отвязал ее и уложил рядом. «Бывает, любовь моя, и будет теперь всю жизнь. А
теперь скажи мне – чего тебе еще хочется?». Он стал целовать ее и услышал почти
неразличимый шепот. «Ну скажи», - попросил он, прижавшись к ее щеке. «Громче скажи,
пожалуйста»
Мария враз покраснела и пробормотала: «Громче не могу. Иди сюда». Он, наконец,
услышал, и рассмеялся: «Ну, это просто. Ты ложись на бок, вот так да, - ее нежная шея была
совсем рядом, и Джованни сразу прильнув к ней губами, шепнул: «Я сам все сделаю, - не
бойся, я очень осторожно».
Он вдруг услышал сдавленные рыдания и остановился: «Тебе больно, любовь моя? Ты
скажи, сразу скажи!»
-Нет, нет, - она всхлипнула, едва слышно, - я и не знала, что может быть так хорошо,
Джованни. Я и не знала.
Со Степаном это давно стало обязанностью – Маша даже, стыдясь этого, радовалась, если,
приходя из плавания, муж не ночевал дома, что в последнее время было все чаще и чаще.
Если же он оставался, и никуда не уезжал – то это было редко и быстро. Уже не мучительно,
- много лет прошло, - но молча, без ласки, без слов.
Джованни посмотрел на ее румяные щеки и вдруг прижал к себе, целуя вороные, мягкие
волосы.
- Вот так и будет всегда, понятно? – ворчливо сказал он. «Каждую ночь, что мы будем
вместе. Ну и днем тоже, конечно. Держи, - он наклонился, нашел что-то на полу и дал ей.
Мария развернула что-то белое, невесомое, воздушное.
-Это те самые! – ахнула женщина. «Но куда же я…»
-Надень, сказал Джованни, устраиваясь поудобнее на подушках. «Дай мне посмотреть».
-Тут вырез, - она покраснела.
-Как раз такой, как надо, - медленно проговорил мужчина.
-И короткая какая, - Мария встала на ковер. «Она же ничего не прикрывает».
-А надо, чтобы прикрывало? – Джованни нахмурил брови. «А ну-ка, дай я проверю.
Наклонись, пожалуйста».
Она, ничего, не подозревая, наклонилась, и тут же оказалась рядом с ним, на постели.
-Правильная длина, и правильный вырез, - ласково сказал мужчина. «Как раз в моем вкусе».
Потом он лежал, гладя ее по голове, вспоминая, как она билась в его руках, и стонала: «Еще,
еще!»
Он был не в силах даже подумать, что Мария может куда-то уйти. «Господи», - попросил
Джованни, - «ну хоть еще немного, прошу Тебя. Пусть не торопится».
Она заворочалась и Джованни спросил: «Что, милая?»
-А если, - Мария помедлила, - узнают, что ты протестант?»
-Казнят, - ответил Джованни, прижимая ее к себе, все не в силах надышаться ее чудным
запахом. Он был везде – на его руках, на губах, и он еще раз, наклонившись к Марии,
вдохнул его – просто так, потому что мог.
-Но ведь, - она вдруг обняла его, - сильно, - ты же осторожен?»
-Ну конечно, я осторожен, любовь моя, - улыбнулся Джованни. «Был бы я не осторожен – я
бы сейчас тут тобой не наслаждался».
Она покраснела. «А тебе не страшно?»
-Бывает очень, - сказал Джованни, глядя прямо перед собой, в окно, на спокойный,
солнечный, весенний день Лондона.
Он даже не пытался спасти его.
Венецианцы, выслуживаясь перед папой, передали арестованного Ватикану, и, узнав об
этом, Джованни – что бывало с ним нечасто, - разъярился. Из их тюрьмы он бы еще мог
вытащить этого дурака, а вот из замка Святого Ангела – нет.
Джон тогда запретил ему даже пальцем шевелить, сказав: «Я не хочу тебя терять из-за,
какого-то студентишки».
Джованни было просто жалко мальчика – он сам был таким когда-то, только ему повезло – а
вот мальчик, заявивший перед судом инквизиции: «Ни один христианин не должен следовать
доктрине какой-то определенной церкви, тем более той, что во многих вещах отошла от
истины», - подписал себе смертный приговор.
Мальчику предлагали, - как сказал человечек в курии, прикормленный Джованни, -
раскаяться. Тогда бы его сначала задушили, а потом уже – сожгли.
Студент отказался, и ди Амальфи должен был прийти на Пьяцца Навона – кардинал, у
которого он обедал, откинувшись на спинку кресла, сказал: «Будете меня потом
благодарить, синьор Джованни, и внукам рассказывать – Рим такого еще никогда не видел».
-Что с ним сделали? – тихо спросила Мария.
Он молчал.
-Скажи!- она вдруг стукнула кулаком по спинке кровати. «Скажи немедленно!».
Он увидел высокое, нежной голубизны небо родного города, а потом, посмотрев на эшафот
