– большой медный чан, под которым палач уже разводил огонь. Джованни искоса взглянул
на соседей, - это были самые почетные места, предназначенные для друзей и
родственников комиссии кардиналов. Уйти было непредставимо, и пришлось остаться до
самого конца.
-Не плачь, - он поцеловал ее – сначала тихо, а потом, - все сильнее и глубже. «Ничего со
мной не случится».
Мария посмотрела на него, и вдруг сказала: «Если бы ты мог остаться!».
Джованни, ничего не говоря, опустил ее голову к себе на плечо, и они долго лежали просто
так – не размыкая рук.
А потом ему пришло время отправляться в Дувр.
-Завтра я уезжаю, - сказал он, глядя на деревянные балки спальни, и почувствовал, - всем
телом, - внезапно пришедшую тоску по ней, – хоть Мария пока и была рядом, лежала,
свернувшись в клубочек, в его руках.
-Тогда я буду ждать, - сказала она просто. «Ты только береги себя, пожалуйста».
-Если что-то будет не так… – начал Джованни.
-А может?- Мария приподнялась, и он увидел испуг в ее больших, чудных глазах.
-Все может быть, - неохотно сказал он. «Вряд ли, конечно, но если что – я попрошу, чтобы
тебя известили. У меня есть свои люди, надежные.
- Брось, - спохватился мужчина, заметив, как изменилось ее лицо, « я же больше десяти лет,
работаю, и до сих пор все было хорошо. Так и будет. А осенью я вернусь, и договоримся о
чем-нибудь».
-Я боюсь, - вдруг сказала Мария. «И буду бояться, пока не увижу тебя снова».
Он нежно погладил ее по вороным локонам. «Ничего,- еще год-два, я оставлю все это дело,
и поселюсь с тобой в деревне. Сколько можно, в конце концов, я уже устал».
-Возьми - вдруг сказала Мария, снимая с шеи простой медный крестик. «Пусть он будет с
тобой ».
Потом она ушла к реке, а он все стоял на пороге, провожая глазами ее скромное платье и
белый, как мрамор, чепец.
Она снилась ему всю дорогу до Рима, и это было хорошо – просыпаясь, он понимал, что
осталось только прожить лето, и она будет с ним – навсегда. Ему казалось, что тело его до
сих пор хранит ее запах – свежий хлеб, и немного пряностей.
«Любовь нам Господь посылает, она есть дар великий», - вспоминал он ее слова, и Мария
словно была рядом с ним – руку протяни, и коснешься ее.
Часть тринадцатая
Лондон, июнь 1577 года
-Четыре процента годовых, мистер Симмонс, - сказала Марта, разглядывая банкира, - это
как-то маловато, вам не кажется?
Чарльз Симмонс еще раз посмотрел на красотку – темно-зеленое шелковое платье было
отделано мелким алансонским кружевом, в ушах покачивались крупные изумруды, кожаные
перчатки с вышитыми манжетами пахли жасмином.
-Мама, скоро уже? – крепкий,крупный рыжеволосый мальчик поднял глаза от альбома, в
котором он что-то рисовал. Смуглая девица как зашла, так и не отрывалась от томика, на
котором, - Симмонс увидел,- было написано: «Рафаэль Холиншед. Хроники Англии,
Шотландии и Ирландии».
-Скоро, Теодор, - вздохнула женщина. «Ну, так как, мистер Симмонс? – улыбнулась она, - а
то ведь я могу просто забрать деньги, и разместить их у кого-нибудь еще. Я слышала, дон
Кардозо, - этот купец, что торгует с Индией, - тоже дает хороший процент».
-Он недавно в Лондоне, - отмахнулся Симмонс, - что он знает про наши дела? Тем более, -
он перегнулся через прилавок, - он с континента, из Амстердама, там по-другому работают.
-Да? – бронзовая бровь чуть приподнялась. -А еще кто-нибудь? – поинтересовалась
женщина.
-Миссис Бенджамин, - искренне сказал Симмонс, - говорю вам, как друг – не ходите никуда
больше. Эти мошенники вас оберут до нитки. Я вам дам, - он быстро подумал, - шесть с
половиной процентов годовых.
-И я не влезаю, в отличие от них,- он махнул рукой куда-то на восток, - во всякие
сомнительные предприятия. Я забочусь о своих клиентах, как, - он прервался и взглянул на
улыбку, что порхала на темно-розовых губах, - как если бы они были мне родственниками!
-Ну что ж,- миссис Бенджамин усмехнулась, - договорились, мистер Симмонс. Отчеты…
-Каждые полгода, как положено, - банкир чуть привстал. «Не волнуйтесь, мадам, все будет в
полном порядке. Только, - он замялся, - оставьте ваш адрес, если не затруднит. Вдруг надо
что-то срочное сообщить.
-А, - коротко сказала женщина, и наклонилась над листом бумаги. Еще сильнее запахло
жасмином, и Симмонс вдруг подумал, что, даже когда она уйдет, этот аромат останется в
конторе и заглушит привычную, стойкую смесь пыли и чернил.
-Мы с детьми вчера были в садах Темпля, -миссис Бенджамин опять чему-то улыбнулась, -
какие там прекрасные розы, мистер Симмонс. Особенно,- она помедлила, - белые.
-Ну, - он стряхнул песок с бумаги, - алые, миссис Бенджамин, должно быть, покраснели от
стыда – потому что не могут соперничать с вашей красотой.
-О, - дама чуть вздохнула, - да вы поэт, мистер Симмонс. Я начинаю сомневаться в ваших
деловых качествах.
-Не сомневайтесь, мадам – голубые глаза тепло взглянули ей вслед.
Дети уже вышли, а миссис Бенджамин вдруг остановилась на пороге: «Разные бывают
родственники, мистер Симмонс», - она смешно сморщила нос, и, покачавшись на каблучках,
исчезла за тяжелой дверью.
-Получите, дорогой Питер! – ехидно подумал банкир, провожая ее взглядом. «Пятьдесят
