- Ну, так вот, - старик повернулся к нему, «ты, конечно, сбежать сейчас можешь, и Мэри твоя
– тоже. Только после этого корабль ваш уже точно никуда не доплывет - разобьется. Ты
этого хочешь?»
Степан помолчал и ответил: «Нет. Не хочу. Я дом хочу, семью, чтобы любили меня».
-Каждый хочет, чтобы его любили – резко ответил старик. «Только вот, Стивен, это Бог один
любит человека просто так – на то Он и Бог. Нам, смертным, любовь тяжело дается –
потому, что мы создания жадные, и только о себе думаем. А коли ты свою жену не любишь,
не заботишься о ней – откуда у нее-то любви взяться?
-Она должна, - упрямо ответил Степан. «Жена должна любить мужа и подчиняться ему – она
клятву в сем давала».
-А ты не должен? – резко спросил старик, и Степан вдруг вспомнил: «не рушь того, что
годами делалось».
-Я люблю, - вдруг, сам того не ожидая, сказал он. «Но я столько всего сделал, что не мог в
глаза ей посмотреть. А теперь, еще и это..., - он прервался и долго вглядывался в огонь.
- Вот ты сам себе все и сказал, - вздохнул старик. «Что ты не без греха – я знаю, помнишь,
приходил же ты ко мне, и много раз, и я тебе еще тогда говорил, и сейчас повторяю – пойди,
повинись перед Мэри, она тебя простит, и не делай так более. Женщины, они, Стивен, умнее
нас, мужчин – умнее и добрее.
А ты вот не пошел – а сейчас ее простить не хочешь. Еще и кричал на нее, наверное,
угрожал девочке, я же тебя знаю. Гордыня это твоя, вот и все,- старик вдруг с сожалением
посмотрел на Степана.
- Ты думаешь, что обеты, кои вы друг другу приносили, они что? Слова? Ты их взял и
нарушил, так теперь и смотри, что получилось. Иди, проси у нее прощения, и прекращай
блуд свой.
-А что ты деньги на общины даешь – так от заповедей Господних золотом не откупаются,
Стивен. Будь уже, наконец, взрослым человеком - вон, седина у тебя в голове, дети растут, –
старик отвернулся, и они долго молчали.
-А что же с этим ребенком? – спросил Степан, и понял, что уже все знает.
Старик усмехнулся, и, остановившись перед ним, чуть похлопал его по плечу: «И кто примет
одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает».
- Спасибо, - Степан поднялся. «Поеду домой».
- Я помолюсь за вас обоих, и за дитя ваше, - сказал ему вслед Джон Фокс, глава пуритан
Англии.
Он спешился, не доезжая усадьбы, и, привязав лошадь, долго смотрел на холодную, темную
реку. «Я ведь сам виноват», - подумал Степан. «Надо было говорить с ней, и не так, как я это
делал, - он почувствовал, что краснеет, - а ласково. Я же умею. И Петьке я то, же самое
сказал – говорите. Зачем же я тогда венчался – жил бы один, и все. Прав Фокс – если я
клятву дал, так ее исполнять надо. Был бы отец жив – он бы меня за такое по голове не
погладил».
С востока дул резкий, пронзительный ветер, и Степан вдруг тихо сказал: «Даже могил
семейных, и тех не осталось, чтобы прийти на них. Ну нет, хватит рушить, не для того мы с
Петькой выжили. Строить надо». Он повернулся, и увидел, что в окне Машиной комнаты
горит единая свеча.
В детских было тихо. Тео спала, прижавшись щекой к «Смерти Артура» сэра Томаса Мэлори,
что он привез ей из Лондона. Степан вытянул книгу – девочка чуть поворочалась, и, зевнув,
натянула на себя одеяло – с головой. Лиза раскинулась рядом, будто ангелочек, ее темные,
длинные ресницы чуть дрожали во сне.
У мальчиков было как обычно – сегодня Ник и Федя дружили против Майкла, это было
понятно по тому, как были расставлены кровати. «Завтра все изменится», - улыбнулся про
себя Степан, и постоял немного, просто так, слушая дыхание детей.
Воронцов осторожно постучал в дверь Машиной спальни – Марфа, босиком, со свечой, тут
же открыла – будто ждала его на пороге.
- Иди к себе, - мягко сказал Степан, чуть прикоснувшись губами к ее лбу.
- А…- открыла рот Марфа.
-Иди, - Степан взял у нее свечу. «Дальше я сам».
Жена так и сидела в этом большом кресле – положив руки на живот, будто охраняя его. Он
поставил свечу на стол и долго смотрел на ее склоненную, темноволосую голову.
- Прости меня, - вдруг сказал он. «Я был неправ. Иисус нас учил, что никто не безгрешен, - а
как я могу тебя обвинять, ежели сам перед тобой виноват?»
- Я знаю, - сказала Маша.
- Как? – его губы вдруг заледенели, словно на жестоком морозе.
Она медленно встала и подошла к нему. Ее глаза опухли, и все равно – еще катились из них
слезы.
- Как ты приезжал, той осенью, когда мальчикам год исполнился - она смотрела в сторону, и
видно было, как переполняют ее скрываемые рыдания, - заболела я после этого».
Если б он мог, он бы закончил свою жизнь прямо сейчас – не смея взглянуть на нее.
Тогда он вылечился быстро – судовой врач пожурил его за неосторожность, но сказал, что к
Плимуту уже все будет в порядке. Все и было в порядке – как ему казалось.
После той болезни он больше не рисковал портовыми шлюхами, а брал дорогих и надежных
женщин, которые стоили, потраченного на них золота. Больше у него ничего такого не было –
ни разу.
- Я тебя не виню, - сказала тихо Маша. «Ты же мужчина, у вас так принято».
Ни одна из его многочисленных ран не приносила такой боли, как эти простые слова.
