Она одна говорит, что думает. Громко. Как есть. При этом руки у нее летают во все стороны, речь бежит и спотыкается, кажется, еще секунда и она плюнет кому-нибудь в лицо. В такие минуты румынский акцент становится глубоким и терпким, английская грамматика забывается, и если ее что-то спросить, то она будет отвечать «Da, da!» или вообще выдаст что-то по-румынски. Она похожа на дикую гнедую лошадку. Темные взлохмаченные волосы, оливковые глаза и смуглая кожа. Но если назвать ее цыганкой, то обижается: румыны — не цыгане! Ей уже надоело это заблуждение и то, что всех цыган называют румынами. «Мы совсем разные!» — возмущается она. Худая и поджарая, волейболистка, любительница гор и быстрой езды. Зачастую у нее одновременно несколько бойфрендов. Она живет с надрывом.
Они с Рикой обе — старшие ассистенты, так что их неизменно сравнивают друг с другом. Неудивительно, что они в контрах.
Рика совсем другая. Плавная, тягучая. Как кошка. Она сидит в углу, смотрит на всех из-под пушистых ресниц и неопределенно улыбается. Всегда неопределенно улыбается, что бы ни происходило. В ее улыбке — бездны, в глазах — марианские впадины. Там, в темноте, плавают чудища и странные белесые уродцы, но их не увидать, потому что никому не дано проникнуть в эти глубины. Они надежно защищены. Если Дина вся в лоб и нараспашку, то Рика — это «ни словечка в простоте». Ее стихия — ускользать, пропадать из виду, растворяться, рассыпаться на множество осколков прямо на твоих глазах, а потом незаметно вновь собираться воедино, но уже вдали от чьих-то глаз. Чтобы рассмотреть ее внимательно, нужно замереть на расстоянии, не двигаться и наблюдать. Она индианка по происхождению, выросла в Лондоне, но не утратила невидимой связи с предками, сколько ни пыталась.
Дина хоть и сумасшедшая, но фишку сечет. С ней легко: она все схватывает на лету, стоит лишь кинуть ей мысль. Проблемы начинаются, когда ее так цепляет тема, что она не может переключиться. Если ей в голову придет, что надо обязательно докопаться до корня какой-нибудь очередной случившейся на проекте загвоздки, то она будет сидеть до победного, даже когда уже ясно, что пора отпустить и не тратить сейчас время. Упрямая. Будет делать вопреки всему, дико, одержимо. Никого не послушает.
Дина по делу толковая, а Рика — нет, зато политическая: знает, с кем поговорить, кому улыбнуться, с кем контакт наладить. Дина в этом смысле простая, как пять копеек. Надо отдать Рике должное — она тоже упорная. Чем больше я сама разбираюсь в проекте, тем лучше вижу, что она плавает: слова правильные, а смысла нет. Но она будет втихаря сидеть и разбираться, копаться, пытаться вобрать в себя что-то, понять, как бы трудно ей ни было. Но ей нелегко: шаг влево, шаг вправо — пустота. Картинка не собирается. Я не знаю, как ей помочь, да и с каждым разом хочется все меньше.
Стоит Дине и Рике где-то соприкоснуться по рабочим вопросам, как начинается: кто за что отвечал в этом месяце, кто что делал, из-за чего случилась проблема (а проблемы случаются постоянно). Напряжение нарастает. Ко мне приходит Дина и возмущается по поводу Рики, потом Рика жалуется на Дину.
— Там же вот это надо было сделать, а она не сделала! — негодует Дина. — Я ее просила, просила, а она тянет. Коды в отчете надо было поменять — она не сделала.
— Понимаешь, мне так непросто… Дина она такая иногда… агрессивная, — тяжело вздыхает Рика. — Все время требует, но слушать не хочет. Я пробую ей все объяснить, но она тут же перебивает, даже договорить не дает. Не знаю, как быть…
При этом они заперты в одном стеклянном аквариуме друг с другом. Выхода нет, и у каждой — стресс.
— Слушай, не перебивай ее, — говорю я Дине, — она многое не понимает и скрывает, но тут мы ничего поделать не сможем. Если человек не просит о помощи — ты не можешь эту помощь ему насильно всучить. Держи себя в руках!
— Не переживай, — как могу, утешаю я Рику, — Дина не агрессивная, у нее такая манера, она не хочет тебя задеть или обидеть. Просто она очень темпераментная.
Дина бесится, потому что на нее падает все, где накосячила Рика.
— Достали! Поручили бы нам — мы бы сразу правильно сделали, — говорит она.
— Сделали бы, но мы же не можем делать все за всех! Она вполне в состоянии разобраться сама, — говорю и сама себе не верю.
Я лукавлю. Не хватает мне на нее сил, вот и не могу ей сказать как есть. Не могу же я сказать в лицо: ты же ничего не понимаешь, что ты творишь?! Она находит, как ускользнуть, вывернуться, навести мороку. Кто знает, что еще она сделает: может, расплачется, а может, улыбнется шире, пока все чудища из ее бездны навострят уши и вдруг повернутся в мою сторону, оттуда, из самой глубины.
С Диной приходится постоянно вести беседы и переключать ее внимание, чтобы она не слишком топила себя. Я вижу, что она наступает на те же грабли, что и я. Мне хочется как-то предупредить ее, предостеречь от ошибок.
