— Ого, — Итон смеется, — сдается мне, что в Штатах тебя за такие речи обвинили бы в снобизме, но вам, французам, можно.
Он подмигивает Ксавье, но тот не теряется. Он всегда уверен в себе и чувствует себя непринужденно.
— В этом нет ничего обидного, — говорит он. — В любой момент каждый человек может выбрать другую судьбу и измениться. Это не полностью закрытый клуб. Если постараться, то сюда можно попасть. Надо только соблюдать правила игры. Просто у некоторых получается лучше, чем у других.
Итон посмеивается и качает головой. Марк начинает что-то отвечать, но в этот момент официант подходит, чтобы убирать со стола, Линда наклоняется ко мне с вопросом, и я не слышу, что говорит Марк.
Линда объявляет, что скоро уже пойдет. Ей пора, завтра равно вставать, и она очень устала сегодня.
И я вдруг понимаю, что тоже пойду. Все эти разговоры для своих очень затягивают, гипнотизируют, создавая ощущение причастности, избранности, но я не хочу больше оставаться здесь.
Они вежливо улыбаются. Итон говорит, что ждет от нас отчетов завтра с утра, потом добавляет: шутка.
Мы спускаемся по узкой лестнице, и мне снова кажется, что все смотрят нам вслед, изучают.
За зеленой потайной дверью свежо, и мы опять в обычном мире. Когда выходим, проходящая мимо пара с удивлением оглядывается на нас, словно мы вышли не из двери, а из глухой стены.
Решаем пройтись до Пиккадилли. Линда рассказывает, что ей недолго осталось на проекте. Наш отдел больше не может брать себе сторонних специалистов для управления, так что с начала лета нам придется справляться своими силами. Я расстроена. Линда один из немногих нормальных людей, к кому можно прийти за помощью. Вспоминаю рассказ Тома о том, как она их поддерживала, и то, что она не особо любит Терезу. Не решаюсь спросить ее напрямую обо всем — о Терезе, о проекте, о том, что она думает про сегодняшнюю встречу и наши разговоры, поэтому я только осторожно говорю:
— Как тебе вообще здесь? Это был полезный опыт?
— Я очень многому здесь научилась. Наверное, как ни на одном другом проекте. И речь не только о рабочих моментах, — она делает паузу, словно взвешивая что-то в уме, — вообще, меня предупреждали, что это будет непростой проект, но я даже не представляла насколько.
— Кто предупреждал?
— Знакомые, которые работали уже с вами. Из моего отдела.
— Ты все равно пошла?
— Мне было нужно.
И больше мы ни о чем таком не говорим. Думаю, что завидую Линде: пара месяцев, и она будет свободна, а мой контракт бессрочный, и я не знаю, как все повернется и когда закончится.
А может, бросить все и уволиться?
Но в следующее мгновение я отмахиваюсь от этой мысли. Столько усилий, чтобы приехать сюда и вот так взять и уйти лишь потому, что проект сложный? Неоправданная слабость. Что я, в самом деле? Обычный рабочий процесс. Просто я долго привыкаю. Это нервы. Чего удивляться: переезд, хлопоты, другая страна, непростой коллектив. Да и не могу я в этот ответственный момент всех подвести.
Домой не хочется, поэтому я выхожу из автобуса на полпути до дома, где-то между Парламентом и Ламбетским мостом, и сажусь на скамейку, обращенную в сторону Темзы. Взгляд упирается в граффити на парапете: «Love is the answer». «Любовь — это ответ».
В темноте Темза с удвоенной силой, бодро несется по своим делам. Я вдруг понимаю, что последние месяцы у меня не было никого ближе нее.
Она не отличается болтливостью. Даже кажется излишне сурова, как тот, кто за свою долгую жизнь натерпелся всякого, но не утратил способности к состраданию и любви, хотя и скрывает это за внешней мрачностью.
А она всегда мчится мимо, показушно-угрюмая, коричнево-охристая, мутная.
Замечать, что Темза влияет на меня, я стала после того, как Тереза подставила меня с письмом Итону. Похоже, мое настроение менялось в зависимости от того, как менялось течение и наполненность Темзы.
Она мне нравится с первых дней. Я вообще люблю реки. Я смотрю на нее и сравниваю то с Москвой-рекой, то с Невой, то почему-то с мадридской Мансанарес: явно шире Мансанарес, но точно уже Невы в ее широкой точке у стрелки Васильевского острова. Шире Москвы-реки? Пожалуй, примерно такая же. Но это единственное сходство. Москва-река течет в меру спокойно и размеренно, не скачет внутри каменных берегов.
Темза другая. Она словно играет в игру, что она — океан с приливами и отливами. Сначала я ничего не замечаю: ну река, только почему-то совершенно желтая, словно песочная.
Потом я въезжаю в мою стекляшку. Дорога на работу пролегает по набережным. Каждое утро я иду в сторону Биг-Бена. На парапетах, отгораживавших дорогу от реки, рассаживаются рядочками чайки и смотрят мне вслед глазами-точечками, поворачивая черные головы. В солнечные дни Биг-Бен золотеет на фоне бледно-голубого неба. На полпути я ловлю уютный аромат кофе, растекающийся по воздуху из крохотной кафешки. А Темза сопровождает меня.
