В конце дня я, опустошенная, возвращаюсь домой. По вечерам я не вижу ничего вокруг. Кажется, над головой шумят ветвями деревья. Кажется, навстречу, как призраки, идут люди. Кажется, с неба льет дождь. Кажется, где-то едут машины. Кажется, в двух шагах мимо течет река.
Она всегда рядом. Постепенно я начинаю замечать ее игру.
Бывало, иду, а Темза расширяется до самых каменных ограждений, поднимается выше и выше, становится полноводной. И тогда, если заглянуть за парапет, то увидишь ее в метре от себя. Вот она спешит близко-близко. Кажется, еще чуть-чуть — и она поднимется так высоко, что до нее можно будет дотянуться рукой.
Мне нравится большая, толстая Темза. Есть в ней что-то уверенное и веселое. В такие моменты она полна жизни и энергии. И я вместе с ней чувствую себя такой же наполненной. В солнечные дни мечтаю о каком-нибудь веселом безумстве: вот потеплеет, а я на спор прыгну в ее раздавшееся водяное тело и перемахну на другой берег. Я знаю, что никогда так не сделаю, испугаюсь, не слишком ли грязная вода, не холодно ли, да и плаваю я не так уж хорошо, но смешные мечты эти словно возвращают меня к жизни.
В другое время поток вдруг усыхает, сникает, как впавший в уныние человек. Она предпочитает отхлынуть от ограничивающих ее берегов, словно сбегая ото всех, кто бродит по набережным. Старается оказаться от них как можно дальше, собирается в середине русла, сжимается, обнажая дно, по которому тут же начинают бродить чайки разных мастей, слетаются вороны, голуби, скворцы, и можно даже встретить цаплю — та ходит по обмелевшей воде и что-то подклевывает в песке длинным клювом. Понятно, почему все стоянки речных трамвайчиков и водные кафешки располагаются на подвижных понтонах: они качаются вместе с рекой, то поднимаясь на уровень набережной, то опадая в самый низ русла, подстраиваясь под ее изменчивый нрав. Опоры Воксхолльского моста у моего дома обнажаются до самых врытых в землю основ, и мост словно оказывается голым на глазах у всех: домов, машин, людей и проплывающих по тому, что осталось от Темзы, корабликов. Мосту словно не по себе, когда Темза впадает в депрессивно-унылую стадию. Как и мне.
Жизненные силы тают, и наползает чувство потерянности. Лондон наваливается на меня всей мрачностью и ветром угрюмо гудит в мозгах. А все Темза. Она незаметно влияет на жизнь. Может, она вообще здесь самая главная, и, похоже, эта река страдает биполярным расстройством.
Мне никак не понять, когда у нее меняются настроения. Вроде утром она унывает, а вечером поднимается духом, но буквально в первый же день, когда я выдвигаю эту гипотезу, она оказывается развенчанной. И утром, и вечером Темза пребывает в разной степени уныния. Эта река не следует никакой логике! Будто где-то за пределами видимости то открывают, то закрывают далекую плотину.
Ей пришлось несладко за те столетия, что люди расселились по ее берегам. Не очень-то они считались с ее благополучием. Река превратилась для них в огромную сливную яму. Они заполоняли ее лодками и кораблями, застраивали берега домами, воздвигали мосты. Мусор, грязь, нечистоты, отходы производств — все сливалось в реку.
В девятнадцатом веке она не выдержала и ответила им Великой вонью. Англичане всполошились. Предприняли меры. Это помогло, вонь ушла, но грязь и отходы остались. А потом Темзу покинули живые существа. Вокруг были только люди, и им было все равно. О реке никто не думал. Наверное, ей стало одиноко. Наверное, она больше не могла так. И столетие спустя она решила просто умереть. Ученые так и постановили: биологически мертва. Загрязненные воды ее все так же бежали куда-то, но духа ее не осталось.
И все-таки ей не дали умереть совсем. Она приходит в себя. Лосось возвращается в ее воды, о чем сообщает табличка на набережной у моего дома. Ближе к Канэри-Уорф обитают морские котики, а однажды в ее воды заплыл целый кит. И ничего — поплавал и был таков.
В общем, она оклемалась, хотя такое отношение не прошло даром.
В ночи Темза несется на восток. В этом нет никаких сомнений. Всем известно направление ее течения — оно идет в сторону моря, то есть от западного Лондона к восточному. По пути русло извивается бешеной змеей. Обычно, гуляя по набережным, я, как человек с топографическим кретинизмом, не могу соотнести между собой разные районы и знаковые точки города. Где находится «Шард»? Он торчит где-то далеко, но на самом деле совсем рядом с Тауэрским мостом. А Баттерси-парк — напротив Челси и в то же время очень близко к вокзалу Виктория. Огромная глыба нового дома у станции «Элефант энд Кастл» — в общем-то, на полпути между офисом и Тауэрским мостом, хотя и несколько в стороне. Приходится снова и снова складывать лондонскую мозаику, кусочек за кусочком.
