А мне с каждым днём становилось все понятней: домой я не хочу. Не хочу. Я просто не знаю, как мне теперь разговаривать с отцом и матерью, будто ничего не случилось, рассказывать про успехи в школе и объяснять, почему я не хочу учиться на дипломата.
Мы с дедом это почти и не обсуждали, но к концу каникул вместе решили — до конца учебного года я буду жить у деда в доме, а потом мы уедем в Закопан. Если Гедвика согласится, она тоже туда поедет. Если же нет… Я все равно не вернусь домой.
Родители приехали через две недели. И оба именно делали вид, что абсолютно ничего не произошло. Мне и раньше случалось подолгу гостить у деда, правда, тогда мы каждый день говорили по телефону. А сейчас они ограничились заверениями со стороны деда, что все со мной в порядке, и вот — приехали. Отец в деловом костюме (он по-другому никогда и не одевался), мать тоже в строгом, но нарядном бархатном платье. Руки она прятала в новую соболью муфту. Она и начала разговор.
— Ну, Марек, ты отдохнул, а в понедельник тебе в гимназию, и так все каникулы дополнительно не занимался, устроил себе праздник так праздник. Как бы ты не съехал по важным предметам. Скучно, наверное, было, дома друзья за тобой заходили несколько раз. Мог бы на каток сходить, ну, до понедельника успеешь, собирайся.
— Спасибо, у меня тут есть коньки. Я как раз хотел попросить привезти учебники и форму. Чтоб новые не покупать.
Отец чуть вздрогнул, но промолчал. Я почему-то вспомнил последний день, когда мы с ним посещали кладбище.
— Ну, Марек, пошутили и хватит, — громко сказала мать, не поймёшь, каким тоном, то ли смеющимся, то ли чрезмерно строгим. — Хватит тебе дуться неизвестно из-за чего. Она сама выбрала свой путь. А ты не глупи, не нужно портить репутацию твоему отцу. Дома тебя заждались. Катержинка каждый день спрашивает, где Марек.
Тут у меня действительно заныло сердце. Маленькая сестрёнка ни при чем.
Все же я покачал головой:
— Нет. Я тоже выбрал.
— Ты с ума сошел? — закричала мать, комкая в руках свою чудесную муфту и безжалостно сминая мех. — Ты понимаешь сам, что делаешь? Ты меня обвиняешь, что я бросила эту, а сам, сам! От семьи отказываешься, предаешь нас! Где ты жить собираешься?
— С дедушкой.
— С дедушкой! — она задохнулась. — Тоже мне, сиротка Марыся.
— Вера, — негромко сказал дед. Она опомнилась:
— Простите, пан Петр. Но в вашем возрасте… Да, в вашем возрасте… Он будет вас утомлять, он громкий мальчик.
— Марек может жить в Закопане, у сестры моей покойной жены. О деньгах даже не говорите, я их поддерживал и буду…
— Да что же это! — вскричала она, отбрасывая муфту. — Вы не понимаете! Вы ему потакаете! А это неправильно!
— Да, я его понимаю. Я не могу сказать, что я его во всем поддерживаю, но понимаю. Любой человек ищет, где ему лучше.
— Да разве ему дома плохо! — возмутилась она. — Разве плохо! У него есть все! Абсолютно! А он не ценит это!
Она выпрямилась, разрумянившись — нарядная, красивая, только глаза пустые, рыбьи… как я этого раньше не замечал?
— Значит, чего-то главного не хватает, — заметил дед.
— А чего ему может не хватать? Север, ну скажи же! — возмущённо воскликнула она. — Скажи, чтобы Марек не дурил… Место ребенка рядом с родителями!
Отец посмотрел на нас. У него опять было лицо, как на кладбище, мне показалось, что он сейчас скажет что-то, чего мы от него не ожидаем, но он опустил голову и пробормотал:
— Ребенок не живёт дома, как это будет выглядеть?
— Никак не будет. Скажешь, что твой отец уже очень стар, хочет напоследок как можно больше времени проводить с любимым внуком. Преемственность поколений… А ты человек занятой, не можешь же ты сидеть с умирающим стариком и держать его за руку.
— Да, но Закопан…
— Разве дом твоей матери это так плохо?
— Гимназия, — слабо возразил отец. — Там достойный уровень подготовки.
— В Закопане отличная школа. Ученики оттуда поступают и в Оксфорд, и в Сорбонну. Я про местные университеты не говорю. Все зависит от самого человека.
Отец закашлялся:
— Ему к кх-конфирмации… в апреле.
— Можно подумать, все церкви мира стоят в Варшаве, — пожал плечами дед.
Наступило молчание. Наконец, мать спрятала руки в муфту и встала — спокойная, красивая, преисполненная холодного негодования.
— Ну хорошо же… Смотри, Марек, наш дом всегда открыт для тебя, раз уж тебе так угодно играть в обиженного, и тебя в этом поддерживают… Но помни, господь все видит и когда-нибудь ответит…
— Вера, ты матушку свою пожилую с праздником поздравила? — с невинным видом поинтересовался дед.
Она вскинулась:
— Да, а что? Позвонила, подарок отправила, что-то ещё?
— Нет, ничего, — сказал дед, но я вспомнил… кто же это говорил, или слуги шептались, что жена хозяина отвадила свою мать от дома потому, что стеснялась ее, бедной и простоватой, а не чтобы угодить мужу…
Наверное, мать тоже об этом подумала. Она взяла отца под руку:
— Хорошо, мы идём. Катержинка слишком долго дома только с няней. Мне пора к ней.
Отец смотрел на нас. Мне опять показалось, что сейчас он найдет какие-то особые, нужные слова, но он пробормотал:
— Ну, если тебе угодно быть таким упрямым…
Обернулся только у входа:
