— Где, говоришь? На вокзале? То есть она уже уезжала оттуда? Гм, это хуже. Что? Денег не было? Ну, это понятно. Значит, в больнице она уже побывала.
Я невольно вздрогнул. Значит, она знает. И что ее папа умер, и что я ее обманул.
— Где сейчас? — продолжал дед. — Как она сказала, из интерната сбежала на праздник? Ну… молодец девочка.
Отец облегчённо вздохнул.
— И там согласны… Да, я понимаю. Тем более, после твоего звонка. Уже везут, значит. Да, так будет лучше всего, спасибо, Томаш, я отблагодарю. С Рождеством!
Он отвернулся от телефона
— Нашлась пропажа. В интернат поедет, сама захотела. Ее согласны там принять. Хорошо, что ее прежде полиция не нашла, они бы ее в участок отправили. Сюда вот не знаю, захочет ли она возвращаться.
— Ах, она захочет? — возмутилась мать. — Да примем ли мы ее, неблагодарную… Отравила праздник.
Отец медленно поднялся. Он выглядел потерянным.
— Так нам ехать ли за ней, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, просто рассуждал.
— Вам не стоит. Я поеду сам.
— Дедушка, я с тобой!
— За этой неблагодарной? — возмутилась мать, но дед остановил ее.
— Все, хватит. Я сам решу этот вопрос, а то вы уже нарешали. Завтра с утра поедем. Нет, Марек, сейчас никак, я машину по такому снегу вести не смогу, да и Анджея надо поберечь…
Отец так ничего и не сказал. На него это было не похоже.
Под утро мне снилось, что это у меня умер отец, только во сне это был какой-то другой человек, незнакомый, и мать причитает, как же дорого обходятся дети и что теперь скажет ее новый муж. А потом я проснулся, и даже не сразу вспомнил, что случилось. Подумал, что надо бежать к Каминским, утро Рождества ведь, у них сейчас весело. А как сел на кровати, так и сразу все сообразил. Наскоро умылся и рванул к деду. Я уже боялся, что он без меня уехал, но он ждал.
Завтракал я в одиночестве. В Рождество, не в будни — вообще немыслимое дело. Хотя мне, конечно, так было только лучше. Непонятно, о чем мы с родителями могли бы сейчас говорить.
Я примерно знал, как они познакомились, у матери даже фотография имеется. Когда она заканчивала последний курс, отец посетил мероприятие в училище, там ее и заметил — она же красивая. Да и он тоже, он и сейчас ничего, а тогда ему и сорока не было, это тоже очень много, но меньше, чем пятьдесят…
Я сообразил, что стучу ложкой по пустой уже тарелке. Задумался! И о чем! Я и так знаю про своих родителей, я не знал только, что у меня, оказывается, родная сестра, и мать добровольно от нее отказалась, а отец это принял.
Мы уже выходили, я выходил, а деда на коляске вывозил Анджей, когда мать спустилась в вестибюль.
— За этой неблагодарной? — сказала она так зло, как будто плюнула. — И ты, Марек, ты тоже не ценишь… И вам это зачем, пан Петр. Вам бы поберечь себя.
— Вера, — дед ответил спокойным тоном, будто говорил о погоде. — Мы потом поедем ко мне в Жолибож, Марек у меня погостит, каникулы же, верно?
— Вы слышите, пан Петр? Вам бы поберечь себя, она все равно не ценила ничего, что мы для нее сделали!
— Счастливого Рождества, Вера, — так же невозмутимо заявил дед. Дверца машины закрылась.
Отец так и не показался. Это было странно. Очень.
Город ещё дремал после вчерашнего праздника, только на центральных улицах чистили снег. Ехали мы поэтому не так быстро, можно было спокойно рассматривать нарядные дома, украшенные ветки на деревьях вдоль дороги, конфетти на снегу. Где-то люди уже выходили, слышался смех, на перекрестке из распахнутых окон раздавалась рождественская песня (пластинка, наверное), рядом женщина в собольей шубке держала на руках девочку — маленькую, как Катержинка. Они сыпали зерна в кормушку.
Мы с дедом не говорили, и это было странно. Я не знал, как начать разговор, слишком о многом мне хотелось спросить. А он, выходит, тоже не знал.
Хоть мы и не быстро ехали, дорога много времени не заняла, интернат находился по эту же сторону реки. Машина остановилась перед воротами, которые долго открывал заспанный сторож. Широкое крыльцо было уже расчищено, но из-за деда мы заезжали через боковой ход, и сторож с лопатой шел перед нами, как ледокол. Здесь уже не спали. Между бумажными снежинками на окнах выглядывали любопытные детские рожицы.
Здесь тоже все было украшено. В основном самодельными игрушками, яркими, аляпистыми, или рисунками.
К нам почти сразу вышла директриса — строгая пани, в темном платье с белым воротничком, в руках классные журналы, будто праздника у нее и не было. Она поздоровалась и быстро заговорила:
— Нам уже звонила мать… Клянусь, это не мы ее настроили. Она сказала, что она проявляла неблагодарность и к дому не привыкла, и она не хочет, чтобы та возвращалась, и…
— Погодите, не торопитесь. Кто она? Кто проявлял неблагодарность?
— Девочка. А назад ее брать не хочет мать. Простите, не то, чтобы не хочет, она не уверена, что та снова не убежит. Она говорит, что с ней хорошо обращались, и совершенно не понимает…
— С девочкой все в порядке? Позовите ее, пожалуйста.
— Она здорова, хотя замёрзла и устала, мы ее не настраивали, хотя мать говорит… Простите, пан, с вами мальчик, это не наш!
