— А во что же ее одевать надо было? — мать чуть не подпрыгнула на стуле от возмущения. — Ты ни за что не платишь в этом доме, Марек! За все платил твой отец! А все, что куплено для нее, приходилось отрывать от вас!
— Вера, так не брали бы ребенка, — устало сказал дед. — Не трепали бы нервы девочке. Она вам что, собачка? Да и собачек нельзя в дом брать, а потом пинать постоянно. Ведь девочка тебя любила, это видно было. И тянулась к тебе.
— Любила! Она ничего не оценила, жертвы не оценила.
— Мам, — это будто не я говорил. И напротив меня будто не мама сидела. Не моя красивая добрая мама. — Мам, так в Закопане кошка, обычная кошка, взяла чужого котенка.
— При чем тут кошка? Ну при чем тут кошка? — она на меня рассердилась. Она правда не поняла.
Вошёл отец. Он выглядел усталым и постаревшим.
— Девочку укладывает няня. Что Богдан?
— Не приходил…
Это сказал дед. Мать всхлипнула и пробормотала что-то про испорченные лучшие минуты.
— Вера, и ты иди спать. Поздно, — приказал отец.
Меня он отсылать не стал. Мать растерянно поглядела на нас.
— Нет, как это… Куда я пойду? Куда?
Дед сделал Анджею знак, тот подвёз его к телефону.
— Не в полицию! — протестующие вскрикнул отец, но уже как-то слабо и негромко, будто сам примирился с необходимостью. Дед тоже сделал ему знак, дождался ответа телефонистки и быстро назвал чье-то имя, быстро и неразборчиво, но там его поняли.
— Томаш, — заговорил он через минуту, — да, я, да, поздравляю, спасибо… Тут вот что. Пропала девочка. Из дома ушла. Четырнадцать-пятнадцать лет, рыжая, волосы короткие. Рост немного выше пяти футов. Худенькая. Предположительно легко одета. Во что?
Он отставил трубки и вопросительно посмотрел на нас.
— У нее осеннее пальто в клетку, — сказал я. — На ногах туфли осенние, совсем маленькие следы. Берет белый, хотя нет, она его оставила. Скорей всего.
Мать выслушала про берет спокойно. Она опять ничего не поняла.
— Район? Воля. Могла ли уехать? Есть ли деньги?
Он опять посмотрел на нас. Я замотал головой:
— Не было. Ей марки купить не на что было.
— А зачем ей были деньги? — резким голосом спросила мать. — У нее и так все было.
— Не было, слышишь, Томаш? — произнёс дед в трубку. — Куда могла? Возможно, на Крохмальную, в интернат. Нет, я не уверен. Да, можно и пешком пойти.
— Были у нее деньги, — раздался голос сзади. Это была кухарка Марта. — Простите, пан, моя вина. Я гляжу, что она понурая, ну, думаю, праздник, радость, небось, подружки то ангела шоколадного купят, то коврижку, а она ничего. Две недели назад дала ей несколько крон. И позавчера тоже. Возьми, говорю, праздник ведь. Если она их отложила, на электричку хватит.
— Сколько всего? — спросил дед.
— Сперва сорок, потом пятьдесят. Простите, пан.
— Я не вас виню… Девяносто крон, Томаш. Куда можно уехать на девяносто крон? В любом направлении?
— В Творки! — меня осенило. — В Творки! Только ей же туда нельзя! Она же не знает, что у нее папа умер!
— А ты, ты откуда знаешь? — подскочила мать. — Мой сын к маргиналам таскается, я знала, я подозревала, что она будет плохо влиять на детей!
— Тихо! — рявкнул дед. Отец же молчал. И ни разу не сказал, что под него копают.
Дед закончил разговор, опустил трубки в гнезда. Повернулся к нам.
— Будут искать. Я сказал, чтоб звонили сюда.
— Шумиха начнется, — мрачно произнёс отец. — Хоть бы нашли скорей. На улице холодно, как в могиле.
— Я не в полицию звонил, Север. Мой старый товарищ. Одно время вместе заседали в Тайном совете. Да и успокойся уже, кто там про тебя говорить будет. Сейчас коррупционный скандал обсуждали, завтра что-то ещё подоспеет.
Послышались шаги, по лестнице поднимался старый Богдан. Он был один.
— Ну? — это отец спросил, я и так понял, что он никого не нашел. У него тогда были бы другое лицо и походка.
— Нет нигде. След дальше по улице обрывается, снегом заметает. До автобусной остановки дошел, сказали, уходил автобус с час назад, а садилась она или нет, не приметили.
— Иди, Богдан, грейся, — сказал дед. — У тебя вон волосы все в снегу. Спасибо тебе, братец. Найдут ее.
Богдан с шумом спустился по лестнице. Мы сидели в зале молча. Дед думал о своем, замкнулся, смотрел куда-то вдаль. Отец опустил лицо в сложенные руки. Мать оглядывалась по сторонам, сперва пыталась шипеть на меня, чтобы я шел спать, но я не пошел, и она отстала. Ёлка, блестящая и нарядная, была совершенно лишней, будто ее принесли на похороны. Но Гедвика же не замёрзнет? Но этого же быть не может?
В сырую темную ночь бродил человек без сил,
И никто не хотел ему помочь, как бы он ни просил…
Мать встала и прошлась по залу.
— Спина болит…
Не получила ответа, села. Проворчала сквозь зубы:
— Вот так, просто так, отравила праздник. Что ей не хватало?
Дед хотел что-то сказать, но просто махнул рукой и отвернулся.
Тишину разорвал телефонный звонок. Дед сидел рядом, он и взял трубки.
— Алло! Да, соединяйте! Ну что, Томаш? Нашлась? Замечательные новости!
Мы выдохнули, все, даже мать. Снизу кто-то вскрикнул:
— Хвала господу богу! — видно, Марта подслушивала у лестницы.
