В самом конце заседания на второй день, при том, что вечером Чжоу предстоял визит высокопоставленного лица из Северной Кореи, а у нас еще оставалось 18 часов до времени отлета, которое мы не могли изменить, Чжоу Эньлай поднял вопрос о визите президента Никсона. Мы оба, Чжоу и я, вскользь упомянули о нем, но постарались избежать каких-либо уточнений деталей, ведь никто из нас не хотел получить отказ или выглядеть в роли просящего. В итоге Чжоу Эньлай принял отличное решение перейти к другому вопросу повестки дня:
«ЧЖОУ: Что Вы думаете об объявлении этого визита?
КИССИНДЖЕР: Какого визита?
ЧЖОУ: Будет ли в сообщении идти речь только о Вашем визите или и о визите президента Никсона тоже?
КИССИНДЖЕР: Мы объявим о моем визите и сообщим, что Председатель Мао передал приглашение президенту Никсону и что он его принял, либо в принципе, либо в условленную дату, весной следующего года. Каково Ваше мнение? Думаю, лучше объединить оба сообщения.
ЧЖОУ: Тогда обе стороны могут назначить уполномоченных для выработки проекта сообщения?
КИССИНДЖЕР: Мы будем вести проработку в контексте того, что мы обсуждали.
ЧЖОУ: Оба визита.
КИССИНДЖЕР: Так будет хорошо.
ЧЖОУ: Мы постараемся… У меня мероприятие в шесть часов вечера, и оно продлится до 22.00. Мой кабинет открыт для Вас. Или Вы можете поехать в резиденцию и там обсудить вопрос. Вы можете поужинать, отдохнуть и посмотреть фильм.
КИССИНДЖЕР: Мы встретимся в 10 вечера.
ЧЖОУ: Да, я приеду к вам в резиденцию. Мы будем работать всю ночь»[398].
Но коммюнике той ночью подготовить не удалось. Мы зашли в тупик по поводу того, кто кого приглашает. Каждая сторона хотела выставить другую как сильно желающую этого. Мы сняли разногласие. Проект должен был получить одобрение Председателя, но Мао уже ушел спать. В итоге Мао Цзэдун одобрил формулировку, сообщавшую, что Чжоу Эньлай, «узнав о желании президента Никсона посетить Китайскую Народную Республику», «передал приглашение», которое Никсон принял «с удовольствием».
Мы закончили выработку положений заявления о визите президента Никсона буквально перед последним сроком нашего отлета, в полдень воскресенья, 11 июля. «Наше сообщение потрясет мир», — сказал Чжоу Эньлай, и делегация улетела, скрывая свое волнение до того часа, когда весь мир окажется потрясенным. Я информировал Никсона в его «Западном Белом доме» в Сан-Клементе. Затем 15 июля одновременно и открыто прозвучали сообщения из Лос-Анджелеса и Пекина о секретной поездке и приглашении.
Спустя 7 месяцев после секретной поездки, 21 февраля 1972 года, в промозглый зимний день президент Никсон прибыл в Пекин. Это был момент триумфа для президента, ярого антикоммуниста, видевшего геополитические возможности и смело их использовавшего. В знак смелого решения, приведшего к этому дню, и новой эры, открываемой им, он захотел спуститься с трапа самолета президента США для встречи с Чжоу Эньлаем, стоявшим на летном поле в своем безукоризненном френче а-ля Мао, а китайский военный оркестр играл марш «Национальный флаг США». Затем должное символическое рукопожатие, перечеркнувшее пренебрежительность Даллеса. Но для исторического события все происходило до странности без единого звука. Когда автомобильный кортеж Никсона въехал в Пекин, на улицах не оказалось зевак. И о его прибытии сообщили последним пунктом в сводке вечерних новостей[399].
Итоговое коммюнике, такое же революционное по духу, как и само по себе восстановление отношений, еще не было полностью согласовано — особенно по ключевому пункту о Тайване. Еще было рано праздновать, и это, возможно, ослабляло китайские переговорные позиции деланного спокойствия. Китайские руководители к тому же знали, что их вьетнамские союзники пришли в бешенство от того, что Китай дал возможность Никсону сплотить американский народ. Публичное появление их врага в столице союзника оказалось слишком большим ударом по хрупким китайско-вьетнамским отношениям.
