К тому времени концепцию «горизонтальной линии» уже отбросили, хотя прошел всего лишь год: она слишком близко напоминала традиционный принцип формирования союзов, ограничивая, таким образом, свободу действий Китая. Мао Цзэдун выдвинул на первый план свое новое видение мира — концепцию «трех миров», о чем он приказал Дэн Сяопину объявить на специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН в 1974 году. На смену «горизонтальной линии» пришел новый подход с представлением о «трех мирах». Соединенные Штаты и Советский Союз принадлежали к первому миру. Такие страны, как Япония и Европа, входили во второй мир. Все слаборазвитые страны составляли третий мир, к которому также принадлежал и Китай[456].
В соответствии с этой теорией все дела в мире зависели от конфронтации между двумя ядерными сверхдержавами. Дэн Сяопин в своей речи в ООН заявлял:
«В связи с соперничеством между двумя сверхдержавами за мировую гегемонию конфронтация между ними носит непримиримый характер, то одна, то другая берет верх. Компромиссы и сговоры между ними могут быть только частичными, временными и относительными, а соперничество — всеобъемлющим, постоянным и абсолютным… Они могут о чем-то договариваться, но их соглашения представляют только внешнюю сторону и являются мошенничеством»[457].
Развивающийся мир должен использовать эти конфликты в своих собственных целях: две сверхдержавы «создали собственную противоположность», «вызвав мощное сопротивление среди „третьего мира“ и народов всего мира»[458]. Настоящая сила не у Соединенных Штатов и Советского Союза, напротив, «подлинно мощными являются „третий мир“ и народы всех стран, объединенные вместе, смело идущие на бой и смело стремящиеся побеждать»[459].
Теория «трех миров» восстановила свободу действия для Китая, по крайней мере с идеологической точки зрения. Она дала возможность выбирать между двумя сверхдержавами с учетом потребностей. Она предоставляла своего рода инструмент для активной независимой роли Китая через ту роль, которую он взял на себя в развивающемся мире, и это придало Китаю тактическую гибкость. И тем не менее она не могла помочь решить проблему стратегического характера для Китая, как Мао описал ее во время двух продолжительных бесед в 1973 году: Советский Союз нес угрозу как в Азии, так и в Европе; Китаю требовалось участие в мировых делах, если он хотел ускорить экономическое развитие; псевдоальянс Китая с Соединенными Штатами должен сохраняться, даже если внутренние эволюции в обеих странах вынуждали их правительства действовать в противоположных направлениях.
Имели ли радикалы достаточно влияния на Мао Цзэдуна, чтобы добиться устранения Чжоу Эньлая? Или Мао использовал «левых», запланировав скинуть своего помощника «номер два», как он проделал это с его предшественниками? Каким бы ни был ответ, Мао Цзэдун нуждался в «треугольнике». Он симпатизировал радикалам, но, будучи слишком хорошим стратегом, не собирался отказываться от страховки, предоставляемой США. Напротив, он стремился укреплять ее, пока Америка расценивалась как надежный партнер.
Бестактное согласие США на встречу в верхах между президентом Фордом и советским премьером Брежневым[460] во Владивостоке в ноябре 1974 года осложнило американо-китайские отношения. Решение приняли из сугубо практических соображений. Форд, как новый президент, хотел встретиться с советским коллегой. Считалось, что он не может отправиться в Европу, не встретившись с некоторыми европейскими лидерами, желающими установить свои отношения с новым президентом, а это могло бы сделать его график поездки слишком насыщенным. Поездку президента в Японию и Южную Корею запланировали еще во время президентства Никсона, поэтому решение заскочить оттуда на 24 часа во Владивосток казалось вполне щадящим для президентского графика. Но в горячке сборов мы совсем упустили из виду тот факт, что Россия завладела Владивостоком всего лишь столетие назад по одному из «неравноправных договоров», регулярно подвергавшихся нападкам в Китае, и что он расположен на советском Дальнем Востоке, где военные столкновения между Китаем и Советским Союзом вызвали пересмотр нашей политики в отношении Китая всего несколько лет назад. Удобство с технической точки зрения перевесило здравый смысл.
Китайское возмущение действиями Вашингтона после владивостокской встречи обнаружилось сразу же, как только я прибыл в Пекин из Владивостока в декабре 1974 года. Это был единственный приезд в Пекин, во время которого Мао Цзэдун не принял меня. (Но поскольку никто не мог просить о такой встрече, ее отсутствие можно было бы расценить как упущение, а не отказ.)
