Вьетнамская национальная идентификация отражала наследие двух в какой-то мере противостоящих друг другу сил: с одной стороны, восприятие китайской культуры, с другой — неприятие китайского политического и военного господства. Сопротивление Китаю помогло выработке Вьетнамом чувства исступленной гордости за свою независимость и внушительную военную традицию. Принятие китайской культуры обеспечило Вьетнам конфуцианской элитой китайского образца, обладавшей комплексом некоего регионального Срединного государства, схожего с соседним. Во время индокитайских войн в XX веке Ханой продемонстрировал свое понимание политического и культурного права, воспользовавшись нейтралитетом Лаоса и Камбоджи, вначале как бы по праву, а после войны путем распространения «специальных отношений» с коммунистическими движениями в этих странах, что привело к доминированию в них Вьетнама.
Вьетнам вступил в конфронтацию с Китаем с беспрецедентным психологическим и геополитическим вызовом. Руководители в Ханое хорошо изучили «Искусство войны» Суньцзы и применяли его принципы с большим успехом как против Франции, так и против Соединенных Штатов. Еще даже до окончания длительных вьетнамских войн, сперва с французами, стремившимися восстановить свою колонию после Второй мировой войны, а затем с Соединенными Штатами с 1963 по 1975 год, и Пекин, и Ханой начали понимать, что следующее противостояние будет между ними самими за господство в Индокитае и Юго-Восточной Азии.
Отсутствие четкого понимания сути стратегического анализа, которым обычно руководствовались китайцы в своей политике во время вьетнамской войны Америки, можно объяснить наличием культурной близости между Китаем и Вьетнамом. Как ни странно, но долгосрочные стратегические интересы Пекина в какой-то мере совпадали с интересами Вашингтона: в конечном счете должно было бы остаться четыре государства (Северный и Южный Вьетнам, Лаос и Камбоджа), которые будут создавать баланс сил в регионе. Этим можно объяснить, почему Мао, обрисовывая в беседе с Эдгаром Сноу в 1965 году возможные итоги войны, называл и сохранение Южного Вьетнама как возможный, а потому и приемлемый вариант исхода войны[515].
Во время моей секретной поездки в Пекин в 1971 году Чжоу Эньлай определял цели Китая в Индокитае как носящие прежде всего стратегический, а не идеологический характер. По его словам, китайская политика в Индокитае основывается исключительно на чувстве исторического долга, оставленного в наследство древними династиями. Китайские руководители, очевидно, предположили, что Америку нельзя будет победить и что север разделенного Вьетнама будет зависеть от китайской помощи, как это случилось с Северной Кореей после Корейской войны.
После начала войны обнаружились признаки готовности Китая к победе Ханоя. Разведка сообщала о строительстве китайцами дороги в северном Лаосе, которая имела мало общего с продолжающимся конфликтом с Соединенными Штатами, но могла понадобиться для реализации послевоенной стратегии выравнивания соотношения сил с Ханоем или даже для возможного конфликта из-за Лаоса. В 1973 году, после Парижского соглашения об окончании войны во Вьетнаме, Чжоу Эньлай и я вели переговоры о послевоенном урегулировании для Камбоджи. В основе его лежала коалиция между Нородомом Сиануком (бывшим правителем Камбоджи, жившим в изгнании в Пекине), действующим правительством в Пномпене и красными кхмерами. Главной целью урегулирования ставилось создание препятствий для захвата Индокитая Вьетнамом. Соглашение в конечном счете провалилось, когда конгресс США фактически запретил любое военное участие Америки в регионе, исключив какую-либо роль Америки в этом деле[516].
О скрытом враждебном отношении Ханоя к тогдашнему союзнику мне втолковывали во время моего визита в Ханой в феврале 1973 года с целью разработки вопросов, связанных с выполнением Парижского соглашения, парафированным двумя неделями ранее. Ле Дык Тхо пригласил меня в национальный музей Ханоя, планируя в основном показать мне экспозиции, посвященные исторической борьбе Вьетнама против Китая — формально все еще союзника Вьетнама.
После падения Сайгона в 1975 году присущая этим отношениям историческая вражда разразилась вновь, причем геополитика взяла верх над идеологией. Соединенные Штаты, как оказалось, были не единственными, кто неправильно оценил значение вьетнамской войны. Когда Соединенные Штаты вторглись в первый раз, Китай рассматривал это как своего рода последний вздох империализма. Пекин, почти не задумываясь, сделал ставку на Ханой. Он расценил американское вмешательство как еще один шаг по окружению Китая — почти так же, как десятью годами ранее в связи с вмешательством США в Корее.
