Из Пекина все это виделось как страшный кошмар, охвативший китайские границы. На севере продолжалось неуклонное наращивание советского присутствия: Москва по-прежнему держала почти 50 дивизий вдоль границ. К западу от Китая, в Афганистане, произошел марксистский переворот, результатом чего стало все возрастающее открытое советское влияние в этой стране[520]. Пекин также видел руку Москвы в иранской революции, кульминацией которой было бегство шаха 16 января 1979 года. Москва продолжала проталкивать идею создания системы коллективной безопасности в Азии с одной-единственной истинной целью сдерживания Китая. Параллельно Москва вела переговоры об СНВ-2 с Вашингтоном. По мнению Пекина, подобное соглашение играло на руку Советскому Союзу и помогало ему «сливать все свои нечистоты на восток» в направлении Китая. Казалось, Китай находится в не очень удобной позиции. А теперь еще и Вьетнам вступил в советский лагерь. «Невиданные результаты», о которых говорил Фам Ван Донг Чжоу Эньлаю в 1968 году, оказались советским окружением Китая. Дополнительная сложность состояла в том, что все эти проблемы возникли тогда, когда Дэн Сяопину еще приходилось заниматься укреплением собственных позиций в стране во время второго возвращения к власти — процесс длился до 1980 года.
Принципиальное различие между китайской и западной дипломатическими стратегиями заключается в их различной реакции на выявленные уязвимые места. Американские и западные дипломаты полагают, что им надо с большей осторожностью избегать провокаций, китайская реакция более похожа на акцентирование пренебрежительного отношения к опасности. Западные дипломаты склонны делать выводы исходя из неблагоприятного соотношения сил как основного требования для принятия дипломатического решения. Они настаивают на выдвижении дипломатических инициатив с тем, чтобы противная сторона оказалась в позиции «вы ошибаетесь», изолировать ее морально; но отказываются от применения силы — именно такой совет дали американцы Дэн Сяопину, после того как Вьетнам вторгся в Камбоджу и оккупировал ее. Китайские стратеги чаще всего шли бы на усиление своей вовлеченности в проблему и стали бы противопоставлять материальному перевесу противника собственную смелость и психологический нажим. Они верят в сдерживание в форме упреждающего удара. Когда китайские разработчики посчитают, что их противник приобретает неприемлемое преимущество и что стратегическое направление поворачивает против них, они отвечают, пытаясь подорвать уверенность противника в себе, и тем самым дают возможность Китаю восстановить психологическое, если не материальное, преимущество.
Перед лицом угрозы на всех фронтах Дэн Сяопин решил пойти в дипломатическое и стратегическое наступление. Хотя он не имел еще полного контроля в Пекине, он предпринял несколько смелых шагов на внешней арене. Он сменил китайскую позицию по отношению к Советскому Союзу, перейдя от политики сдерживания к открытой стратегической враждебности и фактически к откату назад. Китай больше уже не ограничивался выдачей советов Соединенным Штатам о том, как сдерживать Советский Союз. Теперь он играл активную роль в создании антисоветской и антивьетнамской коалиции, особенно в Азии. Китай собрался расставить все фигуры на доске в нужных местах для решающего сражения с Ханоем.
Вернувшись из второй ссылки в 1977 году, Дэн Сяопин пересмотрел внутреннюю политику Мао Цзэдуна, но его внешнюю политику оставил в основном без изменений. Так случилось, поскольку оба они являлись большими патриотами своей страны и имели сходные взгляды на китайские национальные интересы. Кроме того, внешняя политика в меньшей степени, чем внутренняя, пострадала от революционных импульсов Мао.
Вместе с тем существовала большая разница между критическими высказываниями Мао и Дэна. Мао Цзэдун ставил под вопрос стратегические намерения американской политики в отношении Советского Союза. Дэн Сяопин воспринимал природу стратегических интересов двух стран и все внимание обращал на их параллельное воплощение в жизнь. Мао Цзэдун воспринимал Советский Союз и имел дело с ним как с некоей абстрактной стратегической опасностью, угроза которой относилась к Китаю в такой же степени, как и к остальному миру. Дэн Сяопин признавал особую опасность именно для Китая, особенно прямую угрозу южным его границам, представляющую собой в совокупности и латентную угрозу для северных границ. Отсюда диалог на эту тему имел более конкретные черты и носил оперативный характер. Мао действовал как разочарованный учитель, Дэн — как требовательный партнер.
