Два года назад этот вечер они провели беззаботно, как дети. Антону взбрело в голову покататься на санках с крутой горы. Уж больно пригожа была погодка. Снег падал лохматыми хлопьями и от хлопьев вкусно пахло, словно яблоками. Они пошли втроем на пустырь — она, Антон, и техник Степочкин. Санки были нескладные, разлапистые, на которых возят бочки. Сначала сел Степочкин, потом Антон, а третьей, крепко обхватив широкую спину мужа, села Ольга…
— Взлёт! — весело кричал Антон. Они полетели кубарем, прямо в снег. Санки затрещали.
— Классический иммельман, — смеялся Антон, поднимая Ольгу. Потом Степочкин ушел — он ночью дежурил в эскадрилье, а они пили чай, болтали. По радио передавали танцовальную музыку. Они закружились в вальсе. Разбудили, конечно, Мишку. Сын поднялся, уцепившись ручонками за сетку кровати, и сонно улыбался. Мальчик вспотел. Вдвоем переодевали ему рубашонку. На Ольге было платье гранатового цвета (оно и сейчас висит в шкафу); платье очень шло ей.
— Это платье какое-то особенное, Оленька, — сказал Антон. — Твое лицо отсвечивает розовым. Ты у меня прехорошенькая, Оленька. Если б я был поэтом, я бы сказал, что ты похожа на куст шиповника. Шиповник мой колючий!
Да, она в тот вечер была и впрямь хороша. От морозного воздуха, от шуток Антона…
Ольга подняла глаза — зеркало отразило ее свежее лицо, волосы, затопившие плечи. Она отвела глаза от зеркала, порывисто заколола волосы и ушла к своей постели. Сорвала белое покрывало, опустилась на подушки, прижалась к ним; из глаз брызнули слезы. Поднялась, села к столу и стала быстро писать.
«Письмо № 68.
Антон! Какая тоска, не могу. Сегодня вечер нашей свадьбы. Ты, наверное, забыл об этом. Сколько длинных месяцев разлуки и впереди еще, еще… Я сижу и реву, как школьница. Не ругай меня за слабость, я реву, и даже завидую сегодня Прасковье — жене хромого счетовода, который живет за стеной. Да, да, да, завидую…»
В дверь постучали. Ольга встрепенулась. Вошла хозяйка — бабка Глаша. Ольга спрятала от нее глаза, стыдясь слез.
— Открытка тебе, Ольга Ивановна. С почты принесли.
Ольга прочла вслух:
«Шиповник со мной! Целую тебя, Мишку. Жду письма номер шестьдесят восемь. Антон».
Бабка Глаша, которая все еще стояла в дверях, оживленно заговорила.
— Пьет, значит, шиповник, голубчик… Очень пользительно это, я сама завариваю, заместо чая завариваю, так сердце и обкатывает…
Ольга рассмеялась, обняла старуху.
— Да, да, бабушка Глаша, так сердце и обкатывает!
— Ждет, значит, письма-то, любит тебя… — сказала бабка Глаша, довольная лаской и разговором.
— Любит! — воскликнула молодая женщина, все еще улыбаясь и расцветая, как куст шиповника. — Вот, бабушка Глаша, садись, вот, слушай…
Она усадила старуху на табуретку, схватила со стола книгу Куприна, заложенную бумажкой, раскрыла ее и прочла, радуясь и волнуясь:
«Разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней…»
— Понимаешь, бабушка Глаша?
— Как не понять, голубка… Настоящее-то сердце ни в огне не горит, ни в воде не тонет.
— Господи, красота-то какая бывает! — умиленно добавила старуха и краем передника вытерла глава. Любила она всплакнуть от хороших разговоров. — Нет, голубка, такой красы на земле. Отец мой матушку забил до смерти, и старик мой покойный клевал меня, чисто ворон черный. А уж Федор-то хромуша с Прасковьей, сама видишь, как собака с кошкой живут, целыми ночами лаются, только и вздохнет она, когда он в город поедет. Разве это краса, такая-то жизнь, нет ее, красы-то, в песне она да в сказке…
Бабка Глаша дотронулась коричневой рукой до книжки, которую держала Ольга, и провела по страницам — бережно и благодарно, словно коснулась какой-то неотведенной ею большой душевной человеческой красоты.
— Нет, бабушка Глаша, есть красота! И не в песнях и не в сказках! — горячо воскликнула Ольга. Она села рядом со старухой и, краснея, смущаясь, торопясь, стала рассказывать о себе, об Антоне, об их разлуке и верности, об их длинных письмах и коротких встречах и о том, как будут они вместе рука об руку жить и работать, когда разлука их кончится.
И чем больше она рассказывала, тем быстрее начинало биться ее сердце, и его заливали теплые волны любви и преданности к мужу, который сейчас за много сотен километров от нее спит на своей суровой боевой койке, а, может быть, несет вахту, а, может быть, даже готовит самолет к ночному полету.