— Ты понимаешь, бабушка Глаша, ведь это, если подумать, не простое дело… жена бойца… жена командира, — горячо, убежденно говорила Ольга старушке и не только ей, но и себе самой, и маленькому Мишке, похрапывающему в постели, — тут всякое может быть, бабушка Глаша, тут ко всему надо быть готовой… Вот и до войны вместе жили мы… бывало, как лётный день у него — так сердце не на месте, а виду не показываешь, провожаешь, смеешься, стараешься его не расстраивать. Вот и письма пишешь ему, а он получит, обрадуется и сядет спокойно в свой самолет. Понимаешь, бабушка?
— Понимаю, голубка, шутка ли с мутным сердцем в поднебесье лететь, — одобрительно заметила старуха. — Жалеешь его, бережешь, знамо дело — человек службу служит, на аропланах летать — не на двухрядке играть.
— Вот, вот… Вот именно так, бабушка Глаша, — взволнованно продолжала Ольга, признательно взглянув на старуху, которая так хорошо понимала ее чувства и переводила их на такие простые сердечные слова.
Дверь приоткрылась. Послышался сонный и вечно сердитый голос Прасковьи:
— Мамаша, вы здесь? Посмотрите Пеструху, возится что-то, а Федька пьяный…
Из сарая донесся жалобный плач телки.
Бабка Глаша ушла.
Ольга прочитала еще раз дорогую ей открытку и улыбнулась. Потом, стыдясь своей минутной слабости, разорвала в клочки начатое письмо, достала чистый листок бумаги и стала вновь писать письмо шестьдесят восьмое.