Конечно же, тем, кто рассматривает действительные предметы, вполне очевидно, что одни участвуют в других, как и то, какие именно предметы являются ими. Ведь материальные эйдосы представляются находящимися в таком положении, что стихии в них участвуют друг в Друге, и те предметы, которые состоят из стихий, тоже причастны стихиям, как и друг другу. В самом деле, наше тело нагревается и охлаждается и к тому же питается растениями и другими продуктами. И разве ощущения не обретают свою форму благодаря ощущаемым предметам? Разве вожделение и гнев не изменяются в соотнесенности с худшим и с лучшим? Разве разумная душа не воспитывается благодаря воздействию со стороны воспитателя? Разве не становится она, когда занимается философией, пифагорейской или платонической? Или вот еще суждение Сократа: откуда мог бы один человек узнать о страдании другого, если бы <эти два человека> не имели между собой ничего общего (при этом ясно, что общее всегда происходит от единого)?[1256] Что же, разве худшее со всей очевидностию не участвует в лучшем, например как материя в эйдосах? Разве дерево не приобрело определенный вид, не было распилено пилой и в результате не приняло форму трона, а тело не живет и не движется по внутренним причинам, подобно тому как неодушевленное перемещается по внешним? Разве вот этот воздух и вся подлунная не освещается небесным светом? Разве нематериальное в своей неубывающей силе не управляет всем материальным?
А еще логичнее говорить так: и человек и конь — это эйдос, живое существо, сущее и единое и все названное оказывается общим во всем — за исключением собственного своеобразия; есть также то, что будет общим даже для своеобразия — это как бы его стихии, а не то, что существует самостоятельно. Ведь с тем, что не принадлежит самому себе, не выступает в качестве самого себя и не является прежде всего собой, связана сопричастность, появившаяся от одного в другом, как мы и говорили. Однако в этих вопросах, пожалуй, существует полное согласие.
126б. Почему же мы будем отвергать противоположные суждения? Разве нет необходимости утверждать, что по своей природе эйдосы не существуют отдельно друг от друга — каждый благодаря лишь самому себе? Ведь и движению необходимо покоиться, а покою двигаться, в противном же случае движение отнюдь не будет пребывать в том, в чем оно имеется, и покой не будет действовать, поскольку он существует[1257]. Точно так же красота и справедливость взаимно участвуют друг в друге: красота причастна справедливости, с тем чтобы действовать собственным действием и не сливаться со всем остальным, а справедливость участвует в красоте для того, чтобы быть желанной, любимой и восхваляемой[1258]. Мы в состоянии привести множество подобных примеров. Так вот, эйдосам, как я и говорил, необходимо участвовать друг в друге, а придумываемые в дополнение к ним особенности, о которых я говорю как о самостоятельно не существующих, создают нам апории, поскольку в согласии с истиной вовсе не...[1259]
И в частной, и в общественной жизни царили печаль и уныние, словно какое-то несчастье свалилось на людей с небес, и жизнь для них стала без радости.
Для европейского Запада границей между античностью и «темными веками», предшествовавшими новому (средневековому) расцвету культуры, стало свержение последнего западноримского императора Ромула Августула; подобной границей для средиземноморского Востока явилось правление Юстиниана I (527—565 гг.). Грозная фигура неутомимого властителя, попытавшегося сцементировать державу на основе никейского православия и возвратить наследникам римского величия все, утерянное на Западе, вызывала и будет вызывать противоречивые суждения. Происходившая при Юстиниане «византийская реконкиста» — десятилетиями длившаяся борьба с германскими королевствами за Северную Африку, Италию, Испанию —. менее чем на сотню лет вернула ромеям положение владык мира, омываемого водами Средиземного моря. Но в конечном итоге усилия Юстиниана подорвали силы государства. Уже при нем Византийская империя не смогла противостоять натиску славян, наводнивших ее территорию от Дуная до Пелопоннеса. А при Ираклии, пятом преемнике Юстиниана, арабы лишили византийцев последних надежд на мировое господство.
