За прототипическими фигурами трех китов классической европейской поэзии могут угадываться их современные «анти-типы». По наблюдению К. М. Поливанова, в «пушкинском цикле» присутствуют темы Блока, в том числе и шекспировская (ср. стих «Лунно, а кровь холодеет» [I: 174] из четвертой варьяции с первой строкой блоковского «Я Гамлет. Холодеет кровь…»)[599]. Точно так же в книге, как мне представляется, присутствует и Маяковский, что совсем не удивительно, поскольку именно к Маяковскому, как известно, в первую очередь обращено «Нас мало. Нас, может быть, трое…». Предположения относительно диалога с Маяковским в ТиВ уже высказывались ранее. Е. В. Мирецкая в статье 1992 года писала, что самое решение любовной темы в цикле «Разрыв» строится на взвинченных интонациях и образах любовной лирики Маяковского, находя сходство между «Вырвусь к ним, к бряцанью декабря» и такими экстатическими жалобами разлюбленного у Маяковского, как в «Ко всему» («Белый, / Сшатался с пятого этажа. / Ветер щеки ожег. / Улица клубилась, визжа и ржа…») или «Лиличка! Вместо письма» («Выбегу, / Тело в улицу брошу я, / Дикий обезумлюсь, / Отчаяньем иссечась…»)[600].
Е. Б. Пастернак в биографиях отца и Е. В. Пастернак в специальной статье «„Ты — царь, живи один…“. К истории отношений Пастернака и Маяковского» предположили, что принципиальный спор о поэзии двух друзей-врагов начинается не только со статьи «Несколько положений» (1918), но и со стихотворения «Шекспир» из ТиВ, написанного в самом начале 1919 года[601].
В образе Шекспира, — писал Е. Б. Пастернак, — <…> емко и лаконично переданы характерные детали поведения и внешнего облика Маяковского — «остряка, не уставшего с пира / Цедить сквозь приросший мундштук чубука / Убийственный вздор <…>». Об «убийственном остроумии» Маяковского писал Пастернак в «Людях и положениях», об этом непременно упоминается во всех воспоминаниях о нем, также как и о папиросе, казалось навсегда приросшей к углу рта. <…> Внутренний монолог недовольного собой поэта представлен в стихотворении как претензии только что написанного сонета своему творцу, обрекшему себя на узость трактирного круга. Имеются в виду почти ежедневные в это время выступления Маяковского в кафе поэтов, причем иронический вопрос: «Чем вам не успех популярность в бильярдной?» — относящийся к страстному игроку Маяковскому вызывает бешенство у Шекспира в стихотворении[602].
Нельзя не согласиться с тем, что главная тема стихотворения — искушение публичностью, тщеславное желание расширить круг читателей, заигрывание с «плещущей чернью» — имеет непосредственное отношение к Маяковскому и его театрализованному публичному поведению. Примерно в то же время Пастернак критиковал в «Нескольких положениях» ту ветвь современного искусства, которая «познал[а] пудру, уборную и показывается с эстрады», не понимая, что настоящее искусство «должно тонуть в райке, в безвестности» и что только «забившись в угол» оно обретает смысл [V: 24]. Однако, как мне кажется, проецировать образ Шекспира в стихотворении на Маяковского 1918–1919 годов не вполне правильно, поскольку при такой проекции теряется смысл того спора, который у Пастернака ведут два внутренних голоса в сознании поэта. Ведь именно написанный Шекспиром сонет, то есть его собственный поэтический голос, хочет выйти за пределы частного круга, из того самого угла, в который поэт, согласно Пастернаку, должен забиться (напомню, что сонеты Шекспира долгое время оставались тайной), — хочет быть услышанным другими, хотя бы в трактире или биллиардной:
