Даже само пиво, которое пьет Пастернак, пришло из прошлого, из дореволюционного «предгрозья». За несколько месяцев после снятия запрета закрытые или перепрофилированные пивоваренные заводы не успели наладить производство, а выставляли на продажу сохранившиеся на складах запасы. Так, 10 мая 1922 года «Известия» напечатали объявление Моссельпрома, извещающее москвичей, что в магазинах Государственной колбасной фабрики № 1 (бывшая Чичкина) можно купить «пиво бывшего Трехгорного завода», хотя варка пива на нем возобновилась лишь больше полугода спустя. В комментариях к стихотворению обычно утверждается, что Пастернак имеет в виду сорт трехгорного пива, на этикетках которого «воспроизводился автопортрет Рембрандта с Саскией на коленях» [I: 496]. Поиски такой этикетки в многочисленных интернетных коллекциях старых пивных артефактов, увы, не увенчались успехом. Разумеется, вероятность того, что она просто не попала в коллекции или не сохранилась, довольно велика, но Пастернак мог вспомнить знаменитую картину Рембрандта из Дрезденской галереи и по другой ассоциации. На ней художник изобразил себя в момент полного счастья — с красивой женщиной на коленях и бокалом пива в поднятой руке; он смеется и смотрит на зрителя, как бы приглашая нас порадоваться его радости. В первой половине стихотворения угадывается подобное эйфорическое состояние поэта, испытывающего творческий подъем и наслаждающегося июльской вечерней идиллией. Однако трагические воспоминания о недавних ужасах «безумного века» прерывают этот сладкий «сон в летнюю ночь». Сначала Пастернак вспоминает солдат и офицеров разгромленной армии генерала Самсонова, полегших на подступах к Мазурским озерам во время неудачного наступления в первый месяц войны, а затем красный террор («мор») — бессудные расстрелы на Лубянке под громкое тарахтение автомобильных (и мотоциклетных?) моторов[595].
Как показывают приведенные и многие другие примеры, основные повторяющиеся мотивы вводятся в первых десяти стихотворениях книги и связываются с тремя столпами европейской поэзии, Гете, Шекспиром и Пушкиным, к произведениям которых эти стихотворения отсылают, а двух из которых — Шекспира и Пушкина — изображают.
В отличной работе о «пушкинском» цикле К. М. Поливанов показал, что аллюзии на великих предшественников в ТиВ нередко выходят за пределы «своей территории», своего непосредственного контекста, образуя весьма нетривиальные сочетания. Так, уже в «фаустовых» текстах он обнаруживает переклички с Пушкиным; в стихах, завершающих пушкинский цикл — «Мгновенье длился этот миг / Но он и вечность бы сокрыл» [I: 176], — наоборот, отсылку к «Фаусту», и, наконец, в стихотворении о происхождении поэтического творчества: «Так начинают. Года в два…» — синтез: «Когда он — Фауст, когда — фантаст? / Так начинаются цыгане»[596].
Подобным же образом темная аллюзия на шекспировского «Макбета» — «Дункан седых догадок — помощь» — соседствует с реминисценцией пушкинского «крамол и смут во дни кровавы»[597]; отнюдь не комическому циклу дается, как мы видели, название шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь», а отсылка к другой комедии Шекспира — «Зимняя сказка» — появляется в цикле под названием пушкинским — «Зимнее утро» («Та же нынче сказка, зимняя, мурлыкина» [I: 195]). С другой стороны, у стихотворения «Шекспир» первоначально был эпиграф из Пушкина: «Ты царь. Живи один» [I: 481].
Любопытно происхождение начальной формулы стихотворения «Нас мало. Нас, может быть, трое…», обращенного к товарищам по цеху, Маяковскому и Асееву. Комментаторы одиннадцатитомного собрания сочинений с полным основанием отмечают, что она восходит к определению гения в «Моцарте и Сальери» [I: 491]: «Нас мало избранных, счастливцев праздных, / Пренебрегающих презренной пользой, / Единого прекрасного жрецов», а оно, в свою очередь, — к евангельскому «Много званых, а мало избранных» (Мф. 20:16, 22:14; Лк. 14:24). Однако у формулы есть и возможный шекспировский подтекст. В «Генрихе V» король перед решающей битвой с французами в день святого Криспиана призывает свое малочисленное войско совершить подвиг, который будут помнить до конца времен:
[IV, 3: 57–60; букв. пер: Ни один день святого Криспиана отныне и до конца времен не пройдет без того, чтобы нас не вспомнили — нас, коих мало, нас, горстку счастливцев, нас, отряд братьев][598].
Таким образом, мы опять имеем дело с полигенетичной цитатой, соединяющей Пушкина одновременно с Шекспиром и Новым Заветом.
