Как и в пушкинском «К морю»[586], природная «свободная стихия» у Пастернака антропоморфна: штормовое море и его песчаный берег уподобляются человеку, пьющему пиво, а также чашнику (то есть виночерпию), льющему его через край ковша (ср. в «Руслане и Людмиле»: «Ковши, серебряные чаши / С кипящим пивом и вином. / Они веселье в сердце лили, / Шипела пена по краям»[587]); морская пена — пене пивной, стекающей с усов и рта (ср. присказку «Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало» и ее модификацию в пушкинских сказках: «Я там был; мед, пиво пил — / И усы лишь обмочил»[588]), а брызги разбитых волн — «пильзенскому дыму» в пивной (ср. в «Послании Дельвигу» Пушкина: «В трактирах стал он пенить пиво, / В дыму табачных облаков; / Бродить над берегами моря…»[589]). По типологии А. К. Жолковского, пена здесь выступает как разновидность повторяющегося у Пастернака мотива «большой энергии»[590]. Следует добавить, наверное, что это энергия дионисийская, так сказать, хмельная, которая движет как природными катаклизмами (шторм, буря, гроза, метель и т. п.), так и творческим сознанием. В формулировке Е. Фарыно, «поэт у Пастернака изоморфен миру»[591].
В последнем стихотворении «Сна в летнюю ночь», цикла с шекспировским названием[592], герой пытается повторить то, что делает воображенный Пастернаком Шекспир в лондонской таверне, — пить пиво и писать:
По модели, заданной «Шекспиром» и «пушкинским» циклом, пивной мотив связывается не только с поэтом, но и с окружающим его миром. Отсутствие запятой в конце третьего стиха, как кажется, означает, что с кружкой пива, пригубленной поэтом, гуляют городские улицы; «зеленоглазую жажду гигантов», вероятно, следует понимать как смешанный троп (катахреза + метафора), который описывает освещенные редкими фонарями высокие деревья («гиганты»)[593], ждущие ночной бури (ср. метонимию «бурная кружка», напоминающую пушкинские «пенистые бокалы»). Однако в историческом контексте 1922 года, которым датировано стихотворение, мотив приобретает особый смысл. Дело в том, что в период с конца 1914‐го до начала 1922 года из‐за действия серии «сухих законов» производство и продажа пива в России (а позже и в РСФСР) сначала были существенно ограничены, а затем и вовсе запрещены. Только 3 февраля 1922 года было принято постановление ВЦИКа и Совнаркома, снимающее этот запрет[594], а в июне Моссовет разрешил торговать пивом в садах и парках. Таким образом, возможность выпить «бурную кружку» трехгорного пива летом 1922 года не могла не восприниматься как знак нормализации, восстановления мирного быта, разрушенного войнами и революциями, частичного возвращения «к портерной», то есть к старым довоенным порядкам.
