Я встал из за стола, прислушался к звукам моря, зашёл по щиколотки в воду, наклонился, зачерпнул её ладонями, ополоснул своё пылающее лицо. Потом я засмеялся весело и легко. Жизнь всё-таки прекрасна, чёрт побери! И она будет длиться вечно и бесконечно! Я посмотрел в небо, подмигнул ему, поднял руку и выставил палец в известном всем жесте.
–Фантасмагория какая-то, – вроде бы донёсся откуда-то из космической бездны голос ПРЕДСЕДАТЕЛЯ.
–Бедненькие вы мои, – печально и чувственно прошептала Седьмой Советник.
–Да, ибо, о, как, ишь ты, однако… – задумчиво и мрачно произнесли Альтаиряне.
–Уа, эу, у, у… – злобно прогудели Арктуриане.
Космос боязливо поглотил их всех, когда я погрозил ему кулаком. Вернее, они шустро разбежались по его закоулкам. Я ухмыльнулся и чуть не упал в воду. Так, пора спать. Хватит пить. Всему есть свой предел! А может быть, всё-таки и нет!?
–«Бог – это газообразное позвоночное», – вдруг печально произнёс ПОЭТ.
–Прекрасно сказано. Вы истинный гений! – восхитился я.
–Сир, сказано это отнюдь не мною, а моим хорошим другом, Альбертом Эйнштейном, – печально ответил ПОЭТ.
–Ого! И он был вашим другом?! Ничего себе! Честно говоря, не люблю евреев, но здесь – особый случай. Я вам искренне завидую.
–«Если теория относительности подтвердится, то немцы скажут, что я – немец, а французы – что я гражданин мира; но если мою теорию опровергнут, французы объявят меня немцем, а немцы – евреем». Альберт Эйнштейн…
Я засмеялся, обнял печального ПОЭТА.
–Да не грустите вы так, Барон! Куда от нас денутся все эти любимые нами и любящие нас шлюхи и не шлюхи! Империя превыше всего!
–Империя превыше всего, Сир!
–Ну, вот это совершенно другое дело! – я поднял рюмку к небу, задумчиво посмотрел сквозь неё на слегка искривлённую голубую высь. – Вы знаете, а может быть я и не прав. Что такое Империя? Мелкая пыль на ладони Вечности. Сгинет она под натиском ветра-времени и, возможно, никто никогда о ней не вспомнит, а если и вспомнит и помянёт, то, скорее всего, как это положено, недобрым словом.
–И что же в этом мире вечно, Сир? – раздался из-под стола глухой и неожиданно трезвый голос ШЕВАЛЬЕ.
–Любовь, мой друг. Только любовь. Сука-любовь… Именно она, увы, или к счастью, правит мирами! Только она!!!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
На перекатах быстра,
Скалы ей путь преграждают,
Но неистовая река
На бегу раздвоится, и вскоре
Встретятся вновь рукава.
На следующее утро мы вновь собрались всё за тем же столом. Переночевали все на флагманской галере, с трудом добравшись до своих кают. К ГРАФИНЕ я так и не зашёл. Не знаю почему… То ли не хотел увидеть её в нынешнем плачевном состоянии, то ли испытывал перед ней определённое чувство вины, то ли ещё что-то мешало мне навестить её. Не знаю…
Погода была превосходна. Дул лёгкий свежий ветерок, волны тихо и мирно плескались за бортом. Небо по синеве соперничало с морем.
–Советник, – лениво произнёс я, разливая по рюмкам Звизгун и задумчиво созерцая аппетитный кусок мяса, дымящийся в большом блюде, стоящем посредине стола.
–Да, Сир!
–Как вы себя чувствуете?
–Хреново, Ваше Величество, но вполне терпимо, – ответил ПОЭТ. – Что нам, Бессмертным, какие-то пять литров Звизгуна! Вот как чувствует себя ШЕВАЛЬЕ, это другое дело.
–Барон?
–Я здесь, Сир, – вяло ответил смертельно бледный ШЕВАЛЬЕ, с отвращением глядя на еду и питьё.
Руки его тряслись, голос предательски дрожал. Да, как бы не был могуч и молод организм, но за определённой чертой и он даёт сбой.
–Понимаю, сударь, что вы здесь, а не на Луне! – усмехнулся я. – Как здоровье?
–Очень хреново себя чувствую, Сир.
–А вы знаете, господа, ведь «хреново» и «очень хреново», – это же совершенно разные вещи! – расхохотался я. – А вообще-то, пить надо меньше!
–Полностью согласен с Вами, Сир. Но как же в Вашей компании не пить или пить мало? Вы за столом, как тайфун, как цунами, как ураган. Кто и что может на этой земле им противостоять? – поморщился юноша.
–Не только на Земле, но и в Космосе! – строго произнёс я.
–Конечно, Сир, – пробормотал смертельно бледный ШЕВАЛЬЕ.
–Насчёт тайфуна и цунами я согласен. Имеются у меня такие свойства характера. Что есть, то есть, – печально вздохнул я. – Отсутствием чувства меры грешите не только вы. Но что вы ожидали от Великого и Бессмертного ВЕРШИТЕЛЯ!?
–Сир, а что, – ПОЭТ тоже бессмертен!
–Да…
–Понятно, Государь.
–Ничего вам пока не понятно, мой юный друг. А вообще, пить вам действительно надо меньше. Здоровье превыше всего. Даже превыше Империи! Империи уходят и приходят, а здоровье, если его потеряешь, то уже не вернёшь. Зачем тягаться с нами, Бессмертными? Смысл? Я вам, кажется, уже как-то говорил, что умеренность – есть лучший пир! С сего дня вы должны определить для себя конкретную норму, меру, ну, например, сто пятьдесят-триста грамм, в зависимости от настроения и времени застолья. И не более того!
–Сир, я вообще бросаю пить!
–А вот это вы зря, юноша! Зачем же лишать себя одного из главных удовольствий, существующих на этом скучном и пресном свете?
