Эта театральная школа научила меня многому, особенно в том, что касалось голоса и движения. С точки зрения эстетики я был не согласен со многим, что нам предлагалось, но это было даже к лучшему, поскольку мне. приходилось формулировать принципы, которые подтверждали мое инстинктивное неприятие. Основываясь на методе Станиславского обучение подразумевало анализ, причем малейший жест становился поводом для долгой дискуссии. Мои возражения против этой так называемой «системы» остаются в силе и по сю пору: слишком многое из того, что говорится, делается и, что важнее всего, думается на репетициях, просто нельзя перевести на язык театральных терминов.
Как и в случае любого направления в искусстве, чтобы понять метод Станиславского, необходимо учитывать, против чего восстали его основоположники. Станиславского и Чехова нельзя оценить по достоинству, не зная, против какого мелодраматизма они выступали. Муж, обнаруживший любовные письма, которые адресует его жене другой мужчина, шатаясь, отступал назад на несколько шагов и прижимал руку ко лбу, словно желая защититься от ударов судьбы. Чехов утверждает, что в жизни все бывает совсем не так, и Станиславский целиком разделяет его мнение. Человек, обнаруживший подобные письма, обычно никак на это не реагирует — по крайней мере, внешне. Его первая мысль — с дьявольской хитростью оставить письма точно так, как они лежали, чтобы у него было время выследить жертву и решить, что делать дальше.
Естественно, разные люди в подобной ситуации поведут себя по-разному, как и разные персонажи пьес. Однако и Чехов, и Станиславский были уверены в том, что только плохой актер, следуя указаниям консервативного драматурга и посредственного режиссера, шатаясь, отступит назад на положенные два шага, прижав левую руку к брови. И вот Чехов решил продемонстрировать фальшь подобной игры с помощью поэтической мобилизации всех нелогичностей и странностей человеческого общения, в результате чего его пьесы стали не столько диалогами, сколько множеством переплетающихся монологов. В этих пьесах люди говорят гораздо больше, чем слушают. Такой подход пролил свет на щемяще-сладкий эгоизм человеческого сердца и позволил зрителям узнать если не самих себя, то по крайней мере друг друга.
Вполне естественно, что новая интроспекция системы Станиславского как нельзя лучше подходила к новой интроспекции Чехова. Актеры должны были работать, самостоятельно, все больше игнорируя внешние обстоятельства. То есть им вменялось в обязанность быть такими же эгоистичными, как персонажи, которых они столь блестяще изображали. Слава Московского Художественного театра основывалась именно на Чехове, что видно еще и по тому, что вылазки в драматургию Мольера, Гольдони и даже Метерлинка не имели такого международного успеха. Приходится предположить (что и подтвердил мой двоюродный дед), что этот современный и революционный метод не очень-то подходит для интерпретации классики.
Нетрудно понять, почему это так. Со времен Чехова глубины реализма и того, что лежит за его пределами, последовательно, если не более полно, раскрывает кинематограф. Теперь от театра снова ждут разрушения рамок, которые были созданы натурализмом и добропорядочностью. Театр — единственная форма искусства, где эксплуатируется живая аудитория, как в спорте. Записанный на пленку смех, который использует телевидение, — это искусственный и порочный заменитель живой аудитории.
И я утверждаю сейчас, как утверждал и прежде, что благодаря такому возвращению к своим широчайшим возможностям театр по своей сути является спортом, основанным на слаженной командной игре. Как и в других видах спорта, здесь остается место для импровизации и использования неожиданно возникших удачных моментов. И все очень зависит от состояния тела и голоса игроков. «Система» замедляет реакции, ставя на первое место разум, а не инстинкт. Я же считаю, что разум должен вмешиваться только в крайних случаях и что на первом месте стоит скорость реакции.
Автомобильный гонщик просто держит руки на руле и поворачивет его, только если возникла чрезвычайная ситуация. Все оставшееся время он позволяет машине самой мчаться по трассе. Так же и в театре. Логическое мышление идет слишком медленно, чтобы раздумывать перед каждым поворотом, и нет смысла сжимать руль так, словно от этого зависит ваша жизнь.