Когда они останавливались, чтобы задать вопрос, я тоже останавливался. Естественно, я ведь не мог их опередить! Поэтому я то и дело преспокойно останавливался перед каким-нибудь полковником и изучал его пуговицы и ботинки. Я не мог задавать им такие вопросы, какие в схожих обстоятельствах задали бы мне они, поэтому сохранял молчание, стараясь держаться так, чтобы это молчание не Показалось оскорбительным. Когда кто-нибудь разъяснял двум генералам от авиации технические подробности, я подавался вперед и глубокомысленно кивал, а когда генералы нервно на меня оглядывались, я делал вид, что обдумываю полученную информацию, мысленно что-то подсчитывая.
В конце концов на очередном чаепитии к нам присоединился Боб Ренвик, который счел происходящее великолепной шуткой.
— Почему вы не сказали мне, что вы всего лишь рядовой? — расхохотался он, а потом как всегда не дал мне времени ответить.
Ученые были страшно рады возможности стать героями кино. Мой первый знакомый изрезал себя, когда брился, не меньше чем директор моей первой школы мистер Гиббс, а немногочисленные пуговицы на его ширинке были не застегнуты.
— Я хочу, чтобы вы отбросили старый штамп о рассеянном профессоре, — сказал он. — Это — просто...
И он почему-то не смог придумать, чем закончить свою фразу. Так ее и не закончив, он заговорил о другом.
Другой ученый пригласил меня пообедать. Многих это приглашение удивило, поскольку он славился скупостью и, кажется, никогда не приглашал к себе никого из коллег. К обеду была подана вода, да еще не самого хорошего урожая: ее когда-то подавали лекторам, и она немного запылилась. Вид и вкус этого нектара заставили меня забыть сам обед, хотя я припоминаю, что его нельзя было назвать аппетитным даже по меркам солдатской столовой.
После обеда я имел бестактность предложить хозяину дома гаванскую сигару. Отец привез немного сигар из Португалии, а мне они в то время казались крепковатыми. Он посмотрел на меня с таким изумлением, словно я ударил его ножом в спину. Ему не верилось, что я его угощаю: он протянул было руку за сигарой, но потом отдернул ее и посмотрел мне в лицо.
— Нет, правда можно?... Нет, это нехорошо... Нет, она у вас последняя... Нет, вы это серьезно?
Пока он ее раскуривал, у него тряслись руки. А потом он глубоко затянулся, наслаждаясь полузабытой негой цивилизованного покоя. Его глаза блаженно закрылись. Вдруг он стряхнул с себя мечтания, словно что-то не давало ему покоя, и быстро обвел взглядом комнату.Он явно искал, чем бы ответить на мой щедрый жест, который так грубо пробудил его дремлющие инстинкты. Внезапно он оживился.
— Вот, я знаю, — вскрикнул он, бросаясь к ящику письменного стола, — леденцы!
Он вытащил бумажный пакетик, в котором залежалось немного леденцов. Они успели склеиться в неровный комок, прилипший к пакетику и готовый разорвать его на куски при попытке извлечь их из уютной берлоги.
Я какое-то время мучился с содержимым протянутого мне пакетика, а он старался держать его неподвижно. Борьба уже начала вызывать чувство неловкости, и он явно страдал: его жадность была подвергнута непривычному и трудному испытанию. Наконец он не выдержал:
— А, ладно, — отчаянно бросил он, — возьмите две штучки!
25 июля 1945 года в миддлсекской больнице Лондона родилась наша дочь Тамара. Сейчас это существо грациозное и очаровательное, с юным нежным личиком. Тогда она была абсолютно лысой и сохраняла этот вид пугающе долго, а замкнутым и упрямым выражением лица могла бы поспорить с любым советским фельдмаршалом. Когда я впервые разглядывал ее, стараясь разжечь в себе родительское чувство, которое по отношению к таким малышам остается чисто умозрительным, она ответно смотрела на меня удивительно твердыми голубыми глазами, словно ожидая полного признания.
Мое смущение, вызванное этим инквизиторским взглядом, было развеяно замечанием смуглого джентльмена, моего соседа, который впервые видел свою дочь, уложенную в соседнюю ячейку раздаточного столика. У его девочки была густая черная шевелюра, а на лице — выражение раздражения, словно у нее никак не получался щелчок кастаньет. «Они все ужасно похожи, правда?», — сказал он.
Мы переехали из бывшей каретной, маленькой и довольно обшарпанной квартирки, в просто невероятное обиталище, полное всяческих удобств и совершенно лишенное индивидуальности. После долгих разлук военного времени и раздельного развития двух людей, которые вступили в брак в девятнадцать лет, ничто не могло так осложнить наши хрупкие отношения, как это огромное жилище, подобающее зажиточным буржуа.
Я был занят постановкой фильма, что мешало мне быть общительным супругом. Поскольку я уже имел дело с различной пропагандой и наблюдал за тем, как работает Кэрол Рид, я был вполне готов к работе с такого рода полудокументальным сюжетом. Традиционная методика киносъемок тоже была мне достаточно знакома. Как только я сам распростился с армией, то сразу подал прошение, чтобы демобилизовали моего любимого капрала Майкла Андерсона, ныне знаменитого режиссера.