Перекрытия сделали из нескольких бревен, которые спилили ночью в том же яру, а наверх клали самые крупные будылья, увязывая их в снопики толщиной сантиметров в пятнадцать, перемазывая их глиной. После саманным раствором промазали весь чердак и потолок изнутри хаты. По этим перекрытиям взрослому ходить было опасно и по этой причине на чердаке вдоль хаты лежали две длинные и широкие доски. Впоследствии, когда требовалось что-либо положить в углы чердака или достать оттуда - посылали меня. Моя мать, сама участница строительства этой уникальной хаты, очень боялась, что я провалюсь…
Крышу крыли «плоской» черепицей, которую пришлось купить в какой-то из многочисленных, в то время, артелей. Это была изготовленная из глины черепица, похожая на кирпич. Фигурные стыки ее перекрывались соседними черепицами, образуя непрерывную крышу.
Хату строили по мере высыхания самана, саманная технология не позволяет выложить много рядов за один раз. Выкладывать приходилось не более трех рядов, а после надо было ждать, когда швы высохнут. Иначе могло «выдуть» стену, при этом ее изгибало в форме большой ложки. Хата была в длину восемь метров, а в ширину пять, и состояла из двух одинаковых комнат. В первой стояла печь, маленькое и упрощенное подобие русской печи. Печь «лицом» была обращена к входной двери и правой стороной к перегородке между комнатами. Она имела даже небольшую, детскую лежанку и я, бывало в более позднее время, зимой, там отогревался, а то и спал.
За печкой, в правом углу, было место, в которое втиснули кровать, в левом красном углу висели иконы и лампада. По левой, наружной стене, было два маленьких окошка и самодельный стол между ними. Некрашеные доски столешницы регулярно обливали кипятком и скоблили ножом до побеления досок. Сразу налево от входной двери весела деревянная, самодельная вешалка для одежды, а направо вторая. Вход во вторую комнату был почти перед самой печкой.
Эта комната была обычным прямоугольником с двумя такими же маленькими окошками. Можно сказать, что это была спальня, в которую можно было «всунуть» до пяти кроватей. Все в этой хате было самодельное, несколько грубоватое, но вполне функциональное и удобное, насколько тут вообще можно говорить об удобствах, в эксплуатации.
Полы, за отсутствием балок, лежали прямо на земле, а грунтовые воды, находившиеся высоко, едва не затапливали помещение. В итоге Илья сделал дренаж, в сторону яра, который служит и, по сей день. Далее через год была сделана пристройка, вдоль длинной стороны хаты, и появились сени и кладовка. В сенях выкопали небольшой приямок, ведер на пятьдесят, и когда шли большие дожди, воду оттуда вычерпывали на улицу.
В этой хате выросли моя мать, три тетки и дядька, которого я не помню, так как он умер, когда мне был всего один год.
Едва утихла стройка, как Агафья кинулась осваивать огород, сажать деревья. Она была большой любительницей «фрукты» и посадила десятка два яблонь, груш, слив, алычи. Особо она любила вишню, которой было посажено около десятка. При этом сажалось все как попало, очень близко дерево от дерева, так как она не имела и малейшего понятия о научной системе посадки. Но ее любовь к деревьям заменяла знания, и все у нее росло и плодоносило замечательно.
Эта любовь к огороду и саду была привита ей ее матерью Александрой. Она рассказывала, что усадьба стояла у реки, но в отличие от Осыченковых, там был пологий спуск. Место было водное и стоило только в нижней части огорода, ближе к реке сделать «копань», то есть ямку, как оттуда начинала бежать вода. Вчетвером, впятером они вычерпывали воду до дна, на полив к времени обеда. А пока ходили перекусить, она снова бежала через верх.
Так же она была любительницей коров, и умела все молочные продукты изготавливать в домашних условиях. Корову держали многие годы, так как выпас начинался в пятидесяти метрах от дома. Еще она любила готовить борщ, вареники с «фруктой», и пирожки с фасолью, которые, из чистой ностальгии, временами делала размером в лапоть.
Но в хате было, «хоть шаром покати» - как бывало говаривала, при уже моей памяти, баба Ганя. Взялась она все лоскутья перебирать и сшила два лоскутных одеяла. На семерых этого было явно недостаточно. И вот вышел как-то Илья вечером к яру, а там была стихийная мусорка, и видит: лежит практически новое большое и красивое одеяло. Он его свернул и унес, ведь на носу зима, а укрываться было нечем.
Одолевали его страхи по поводу этого одеяла: мало ли почему оно оказалось на мусорке. В то время много темных личностей обитало в городе, и Туапсинка была криминогенным районом.
Месяца три Илья плохо спал по ночам, все ему чудилось, что за одеялом, а может и за ним самим, придут, может милиция, а может воры. Но никто не пришел, и он постепенно успокоился.
Кстати всю мебель он сделал своими руками, конечно не в один день. Единственное, что делал не он - была печь.
