И вот на этой-то днёвке и обнаружилось, что у нас проблемы. Началось с мелочей. Подивившись в очередной раз, с чего бы это из сепульки с остатками хлеба и плюшек пахло откровенной тухлятиной, разобрали её до дна. Ко всеобщему удовлетворению и прочему хохоту, на дне обнаружили раздавленное тухлое яйцо. Взятое в поезд, да не съеденное. Начав разбирать продукты — не остановились, перебрали все. Продуктов было мало. Планируясь, мы имели в виду, что подъём будет по рекам, а в реках есть рыба. А поднимались посуху. По расчётам, к моменту выхода на Светлую еды у нас останется всего на пару дней. Ружья нет. Грибов и ягод, конечно, прорва, но ими не проживёшь. Рыба — хорошо, но когда она ещё будет? Возвращаться же — ещё глупее, назад дальше. С этого конца мы машины не найдём за полным отсутствием людей, а по воде оно полтысячи километров. То есть — только вперёд. Со временем — тоже напряг: Антону на учёбу, Ленке на работу надо. Торопиться придётся. Грустно. А чуть позже Ленка отвела меня в сторону и, смущаясь, сообщила, что идти ей стало тяжело. У неё не закрылись месячные, кровотечение продолжается, что делать – непонятно.
Ленку разгрузили до предела. И всё равно — она еле шла, закусив губу. Повторялась ситуация с Оршей. Я бегал взад-вперёд, таская то свой рюкзак, то Ленкин, то ведя её саму. Антон с Севой пахали как два трактора, перетаскивая всё остальное. Нам опять повезло. Светлая оказалась ближе, чем выходило по расчётам, вышли мы на неё всего за день. Причём вышли метр в метр в той самой первой точке, от которой был возможен сплав. И вторично повезло. Комары вдруг пропали. Больше мы их не видели до самого конца поездки. Смешно — но и в третьем нам повезло. Погода резко улучшилась. Дождей стало всего два-три в день, причём коротких. Только вот рыбы в реке — увы, но не было совсем. Да ладно, Светлая — она короткая, может, в Пижме рыбы больше.
Лодки были заклеены и надуты. На борта были наляпаны вырезанные из самоклейки названия: большая посудина теперь называлась «Лапоть», малая — «СтюдибейкерЪ». Короткая процедура крещения, при которой Ленка вмазала по носу каждой лодки бутылью с денатуратовкой (восхитительно сиреневого цвета и странного вкуса водка, за время перехода настоянная одновременно на чернике, голубике, шикше, морошке, бруснике и горькой жимолости), погрузка, и — вперёд. Первый день сплава был приятен. Стремнины, пиление завалов, сумасшедший гряб против обратного течения в ямах, слалом по узким крутым протокам с бешеной струёй… К вечеру в реке даже стал появляться хариус. Начисто отказавшийся брать на любые искусственные наживки. На стоянке всё же смогли взять четырёх рыбин. Двух на муху, за которой я гонялся целый час, а ещё двух всё же уговорили цапнуться на блесну. Но что такое четыре не особо крупных рыбы на четверых? Так, побаловаться…
А вот следующие два дня стали сущим кошмаром. Река замедлила течение и заросла калужницей от берега до берега. Здоровенные лопухи высотой по пояс, со стеблями толщиной в руку, держали лодки вмёртвую. Более того — закрывали видимость. Раз за разом мы втыкались в тупиковые протоки, вылетали в замаскированные этими чортовыми лопухами ямы глубиной по грудь. И рыба опять исчезла. А еда — заканчивалась стремительно. От гордых названий лодок — оставалось по одной-две буквы, все прочие были давно содраны о лопухи. Любимой темой для шуток стал удачный выбор названий. Которые никаким прореживанием букв не допускали варианта с достославной яхтой капитана Врунгеля. На Ленку стало страшно смотреть. По возможности я держал её в лодке и тащил сам, но периодически заросли лопухов настолько густели, что ей тоже приходилось впрягаться. Ленка становилась ходячим привидением. Я потом десятки раз себя спрашивал, почему наша лодка шла первой? Почему нельзя было пропустить вперёд Севу с Антоном, а самим плыть по пробитому ими в лопухах проходу, что было бы гораздо легче? И ответ был один и тот же – для Ленки. Пусть ей это слегка труднее, но пусть именно её поддерживает адреналин первопроходства. По протоптанному она бы, наверное, скисла.
