Наконец, лопухи расступились. Дальнейший сплав по Светлой был удивителен. Удивителен тем, что проходил как будто во сне. Восстановить последовательность событий — абсолютно невозможно. Есть одно большое ощущение сна. И плавного течения этого сна, проносящего нас по местам красоты настолько сумасшедшей, что описать её и даже вспомнить в деталях — нельзя. Но в то же время любая деталь, если навести на неё лупу памяти, всплывает в мелочах. Нереальная прозрачность ледяной воды… Гигантские плиты известняка, выстилающие дно и светящиеся сквозь ту воду… Двухсотлетнего возраста курная избушка размером со стандартную собачью будку, сидеть в которой можно было только на плашках десяти сантиметров высотой, упираясь головами в потолок… Кусты смородины вокруг избушки… Вырезанные на брёвнах автографы туристов девяностолетней давности… Заросшие берега, по которым не ходил ни один человек, и наклонённые над водой вековые лиственницы… Стометровые скалы, на вершинах которых лоси осенними ночами трубят свои песни… Висящая над водой жимолость, почему-то горькая как хина… Медведь, к которому мы подплыли метров на двадцать и который от щелчка Ленкиного фотоаппарата подпрыгнул высоко в воздух и в панике бросился бежать… Родник, бьющий фонтаном на полметра… Вид с вершины утёса, уходящая в дождливую и туманную даль тайга, уходящая туда же река с цепочкой островков, похожих на плывущих друг за другом крокодилов… Дайка странного базальта, покрытая коркой ржавчины, которая вполне могла оказаться состоящей из какой-либо алмазоносной породы, но времени на обследование которой не было… Огромные омута со склонившимися над ними неожиданно гигантскими для Севера вётлами… Сёмга, висящая в одном из омутов на глубине метров пяти, мимо которой нас проносило столь мощное течение, что никакой возможности притормозить и кинуть блесну не просматривалось… Мощная усталость… Десять-двенадцать ходовых часов в день, а потом — палатку ставить, ужин варить, вещи сушить… Хочется днёвку, а на это нет ни времени, ни еды… Одна галета и чайная ложка крошек от размоловшихся галет, выдаваемая на завтрак кроме небольшой порции геркулеса на воде, но с ягодой… Жареные без масла грибы… Последняя пригоршня чаю… Заваренный для его экономии взвар из шиповника с брусникою, оказавшийся столь мочегонным, что всю ночь бегали ежечасно… Последняя пригоршня соли, последняя поллитровая бутыль сахарного песку… И всё это — смятое во времени, плавно перетекающее одно в другое… Большая куча погнувшихся, потёкших, подплавившихся, даже отчасти сплавившихся один с другим моментов жизни, накрытая сверху для сохранности полупрозрачной тканью. Вот чем примерно является воспоминание о Светлой.
Ура! Люди. Люди!!! Люди!!!!! Впереди — впадение Светлой в Пижму, там, на берегу, избушка, а около неё — два человека и собака! Сквозь хрустальные струи Светлой, сквозь мутный и тёплый поток Пижмы, сквозь береговую траву в полтора роста высотой – мы выплываем, выползаем, выбегаем к избушке. И — накидываемся на чай, на хлеб, на мёд, на уху из хариусов, на сгущёнку… В избушке — приехавший на рыбалку главный лесничий района с сыном, послезавтра они обратно, еду не всю доели, отсюда и возможность пиршества. К сожалению, с собой нам практически ничего не обломилось, так, горсточка соли и полбуханки хлеба. Всё лишнее просто съели, не отходя от кассы. Но наконец мы сыты. И наконец, мы «из первых рук» услышали, что нам ждать дальше по реке, и теперь можем относительно точно планироваться. Начиналась новая жизнь.
Прикидка времени показала, что идём притирку, но пока не опаздываем. Беспокоило состояние Ленки. Кровотечение не прекращалось, она становилась всё более и более нервной и всё более и более замкнутой. То, что с ней происходило, скорее походило не на названную ей проблему, а на выкидыш на раннем сроке. Регулярно стало доходить — не то чтобы до конфликтов, но до перебрасывания одной-двумя злыми фразами, как правило, на пустом месте. Немного спасала рыба, которой вдруг стало сколько угодно. Мне ещё в детстве мама рассказывала, как её выхаживали при тяжёлых болезнях диетой, состоящей исключительно из густейшей ухи из сигов и хариусов. А именно такая уха и стала основной, если не практически единственной нашей пищей на обозримое будущее. Думаю, что в немалой части из-за этой ухи физическое состояние Ленки стабилизировалось. Но психическое продолжало ухудшаться. Замыкалась. Постепенно теряла активный интерес к чему бы то ни было, лишь отстранённо смотрела и впитывала глазами происходящее вокруг. Даже с тем медведем — Ленка взяла фотоаппарат в руки только после моих слов, хотя смотрела на него с самого начала эпизода.
Через два дня мы проезжали мимо микродеревушки при метеостанции. Еды нам там не обломилось, но Ленка смогла позвонить матери. Та, судя по всему, наорала и повторила свой ультиматум. Во всяком случае, когда вечером вдруг зажгли полярное сияние — Ленка грустно посмотрела на него и сказала, что жаль… — Что жаль? – Я впервые его вижу. И жаль, что больше не увижу.
