— Вполне вероятно, там, на дереве — моя жена, — сказал Пука. — Она у меня совсем как птичка, усядется на помело да как полетит! Могла в два счета нас обогнать.
— Кто, скажите мне, ради Бога, когда-нибудь слышал, чтобы птички на помеле летали? — спросил Коротышка.
— Я и не говорил, что моя жена — птица.
— Похоже, парень-то прав, — поддержал его Кривая Пуля.
— Отлично, — недовольно фыркнула Добрая Фея. — Выходит, я уже человека от птицы отличить не могу. Ну что ж, птица так птица. Синица или какой-нибудь вьюрок.
Рука Коротышки дернулась к кобуре.
— Это ты не про то ли дерево толкуешь? — воскликнул он. — Ну вон про то, там? На том дереве точно кто-то сидит.
Добрая Фея кивнула.
— Отвечай, чертово отродье! — пророкотал Коротышка.
— Прошу вас, умерьте свой пыл, — нервно произнес Пука, — и вовсе нет нужды в подобных выражениях. Да, это то самое дерево. Мне даже показалось, что этот человек мне кивнул.
— Так чего ж она молчит-то! — никак не мог угомониться Коротышка, выхватывая второй револьвер.
— Если я выберусь из кармана, — сказала Добрая Фея тонким-претонким голосом, — то кому-то здорово не поздоровится. Столько всего за один день наслушаться! У кого хочешь терпение лопнет.
— Слезай с дерева, да поживей, чертов ублюдок! — прорычал Коротышка.
— Охолонись, — сказал Кривая Пуля. — Сам знаешь — сидячих не бьют.
— Кто бы это ни был, — заметил поэт, — это не человек, потому что на нем штанов нет. Скорей уж сумчатое.
— Я так и не пойму, в чем же разница, — хладнокровно сказал Пука, — и зачем все время говорить «сумчатое», когда есть куда более понятное и привычное слово?
— Если ты не слезешь с этого проклятого дерева через две секунды, — проревел Коротышка, взводя курки, — я из тебя живо труп сделаю. Считаю до десяти. Раз, два...
— Как хорошо, что у меня нет тела, — заметила Добрая Фея. — Рядом с этим сумасшедшим громилой, который хватается за свои железки, как только ему представляется случай кого-нибудь подстрелить, невозможно чувствовать себя в безопасности. Термин «кенгуру» — более узкий, поэтому понятие «сумчатое» включает его в себя, являясь более широким по смыслу и более доходчивым.
— Пять, шесть, семь...
— Ага, теперь понятно, — сказал Пука. — Вы имеете в виду, что сумчатое носит кенгуру в своей сумке.
— Десять, — решительно произнес Коротышка. — В последний раз спрашиваю — собираешься слезать?
Тихо захрустели ветви в гуще зеленой кроны — так летний ветерок задумчиво ласкает овсяное поле, — почудилось слабое, безжизненное движение, и на путников снизошел голос, жалобный и печальный в своей бесконечной усталости, тонкий голос, нараспев прочитавший такие строки:
— Господи, спаси и сохрани! — сказал Кривая Пуля.
Коротышка яростно потряс в воздухе своими кольтами и проглотил скопленную для плевка слюну.
— Значит, не слезешь?
— Мне кажется, я знаю этого джентльмена, — учтиво вмешался Пука. — Сдается мне (впрочем, может быть, я и заблуждаюсь), что это некто по имени Суини. Он не совсем в своем уме.
— Так стрелять или нет? — спросил Коротышка, обращая свою растерянную шарообразную физиономию к внимательно следившей за его действиями компании.
— Ты имеешь в виду род Суини, что из Рэтхэнгена, или тех Суини, что из Суонлинбара? — поинтересовалась Добрая Фея.
— Опусти свою чертову пушку, — резко произнес Кейси. — Сукин кот, что сейчас говорил, поэт. Поэтов, сукиных этих котов, я по голосу признаю. Руки прочь от поэта! Я и сам могу стих сочинить, а посему уважаю всякого, кто способен на то же. Убери оружие.
— Нет, я совсем не то имел в виду, — ответил Пука.
— Или льнокудрых Суини из Килтимаха?
— Мужчина, по всему видать, уже пожилой, — заметил Кривая Пуля, — так как же ты можешь оставить его сидеть на ветке, как петуха на шестке? Ну, уйдем мы, а вдруг он заболеет или припадок с ним какой приключится, что тогда делать?
— По мне, так пусть хоть подавится своей блевотиной, — ответил Коротышка.
— Нет, и не этих тоже, — учтиво ответил Пука.
— Тогда, может быть, Мак Суини из Ферна или Боррис-ин-Оссори?
